Путь к Джонатану Свифту

Эссе

Одни и те же пороки и безумства царят повсеместно.

Д.Свифт

Каждый человек живет на свете несколько тысяч лет, просто — отшибло память…

Путь долог, но он ведет к прозрению. И наконец приходит Тот, кто из намеков

предшественников, разбросанных идей, догадок, смутных ощущений творит новое

мировидение — не то, чтобы новое, но свежее, волнующее душу.

Почему Свифт, а, скажем, не Шекспир или Паскаль, осознавшие бессильное

ничтожество властителя природы? Почему не Бернард де Мандевиль с его потрясающими

обличениями Возроптавшего улья? Почему не Донн или Драйден с их виртуозной

метафорической проникновенностью?

А правда — почему?

Потому что Свифт — квинтэссенция боли, предел, крайняя точка, усугубленная

трагизмом личной судьбы. А еще потому, что Мандевиль, Донн, Драйден — для нас

табу, Гулливер же — слава богу! — сказочка для детей…

Кстати, а почему из череды гениев — разоблачителей распрямившейся обезьяны —

наши идеологи выбрали самого мрачного и желчного — Свифта? Чем объяснить этот

парадокс?

А вот чем: оказывается, Свифт разоблачал вовсе не человеческую природу, а

«сущность буржуазных общественных отношений». А раз так, чего жалеть желчь и яд!

То, чего не поняли его современники и вообще никто из когда-либо живших

мудрецов, то поняли мы, жалкие недоумки!

Путь к Свифту… Путь каждому гению прокладывают другие. Даже запамятовав об

античных предтечах, Аристофане или Лукиане, даже ограничившись одним

Альбионом, мы обнаружим десятки звезд первой величины, освещавших дорогу: Бен

Джонсон, Шекспир, Бомонт, Флетчер чье искусство уже тронуто ржавчиной кризиса

ренессанса; Кирилл Тернер, чья Трагедия мстителя почти тождественна

свифтовскому йеху; Джон Вебстер, своими пьесами живописующий трагическую

обреченность человека; Томас Мидльтон, в своей сатирической Черной книге,

написанной не без влияния Нэша, повествующий от имени Люцифера о раздаче

наследникам выгодных и доходных пороков; гениальный Джон Донн, прошедший

путь Августина Аврелия; зрелый Мильтон времен Возвращенного рая и Самсона — борца; Самюэль Батлер, уже почти во всем предвосхитивший Гулливера; великий Драйден, чью глубину и связи с нашей эпохой еще предстоит постичь; наконец, современники, друзья и, может быть, соавторы Свифта — Афра Бен с ее Новой Атлантидой, то ли повлиявшей на Каденуса, то ли написанной при его участии; Александр Поуп, Гэй, Вильям Темпль, Бернард Мандевиль, Арбетнот.

11 стр., 5361 слов

Жизненный и творческий путь Джонатана Свифта

... написания ? Кого и как он изображал в произведениях? Раздел I. Жизненный путь Джонатана Свифта Родился Дж. Свифт 30 ноября 1667 года в семье небольшого чиновника в столице Ирландии ... октября 1745р. Ирландия провожала писателя в последний путь. Читая на надгробии Свифта эпитафию, которую он сам сочинил: "Здесь покоится прах Джонатана Свифта, Декана этой кафедральной церкви, И жестокое ...

Даже столь далекие от него и от меня поэты-мистики XVII века и первый среди них

Генри Воэн, восхитивший другого величайшего поэта, перед которым преклоняюсь…

Хотя трагедии Тернера по жанру напоминают кровавые фарсы кидовой школы,

они не ограничиваются частностями, а иллюстрируют в образах постренессансную

философию порочности человека. В Трагедии мстителя нет даже имен: Луссуриозо

(Похотливый), Амбициозо (Властолюбивый), Супервакуо (Пустопорожний).

Разложение касается не общества и не конкретных личностей — всех. Правосудие,

честь, добродетель — рабы власти и денег, матери из корысти становятся своднями

дочерей, насильники легко уходят от кары, и даже Вендиче (Мститель) широко

пользуется оружием преступлений и лжи. Само отмщение оказывается изощренным

зверством, мстители же обречены.

Еще безотраднее судьба человека в первых Записках из подполья,

опубликованных под названием Трагедии атеиста. Герой — сверхнедочеловек, чьи

преступления санкционированы природой, который «делает, что хочет» — убивает,

грабит, насилует, ибо это ему нравится, и это он может. Справедливость — фантом,

свидетельствует Тернер. Борьба со злом и пороком безнадежна. Удел человека —

самоотречение и покорность божественному промыслу. Земное существование

суетно и призрачно; относительно смертных ни в чем нельзя быть уверенным, кроме

того, что они смертны.

Почти те же идеи мы обнаруживаем в вебстеровских трагедиях ужаса, главная

идея которых: жизнь — это ад.

«О, сумрачный мир! В какой тьме, в каком глубоком колодце мрака живет слабое и

боязливое человечество!» — восклицает Бозола в Герцогине Мальфи. И ей вторит

погребальная песня, которой заживо отпевают герцогиню: «Их жизнь — сплошной

туман заблуждения, их смерть — отвратительная буря ужаса». Вебстеровские герои,

похотливые, злобные, мстительные, как йеху, чувствуют свою одержимость и

полностью лишены способности управления своими страстями. Моя душа, как

корабль в черную бурю, несется неведомо куда, говорит один из них.

А желчный Мидльтон с его богатейшим жизненным опытом городского летописца,

щедро питающим мрачное мировоззрение примерами из жизни? Преступность,

алчность, плутовство, ложь, притворство, жестокость, дикий разгул порочных

страстей — такова неисчерпаемая тема безнадежной испорченности человека, в

такой же степени злого, в какой и являющего себя воплощением целомудрия и

чистоты. Даже увеселительный спектакль оказывается чудовищной «маской»

разврата и смерти.

А дерзкий Мэссинджер, равно изобличающий плебс и королей («человеческое

счастье — в наживе») и щедро пересыпающий комедии и трагедии «ужасами», этими

символами человеческой изощренности?

А меланхоличный Джон Форд?

А вторящий Вебстеру и Тернеру Джемс Шерли?

9 стр., 4460 слов

Примеры сильного человека из жизни

... трудности, сумел переступить через себя, осознать свои ошибки или смог простить другого человека. Сочинение Примеры сильного человека из жизни ГИА Ответы. 9 класс. Номер сочинение-рассуждение № 15.1, 15.2, 15.3, 2016, 2017 Скачать ...

А поэт-революционер и трибун индепендентов Мильтон?

  • ..Мир,

Который я прекрасным сотворил;

Доныне он таким бы и остался,

Когда бы не безумье человека…

(Вот что такое искренность: свобода самовыражения, не ограниченная

идеологией. XVI и XVII века еще не лгали, они говорили, что видели и чувствовали.

Индустрия лжи возникла после другой революции, все свои силы бросившей на

создание индустрии насилия и лжи…)

Когда великий поэт приходит в революцию, как это случилось с творцом

Потерянного рая, он перестает быть поэтом. Таков непреложный закон, не знающий

исключений. И причины понятны: революция разрушительна, поэзия созидательна.

Но всё ли так просто с Мильтоном? Хотя Виктор Гюго в Кромвеле и Альфред де

Виньи в Сен-Маре изобразили Мильтона жалким безумцем и ничтожным пустомелей

(что немедленно заметил Пушкин), хотя позже Элиот назвал Мильтона

завербованным, я не думаю, что здесь всё так просто и однозначно. Стал бы ярый

роялист, метавший громы и молнии в революцию, — я говорю о Шатобриане, — стал бы

создатель революциелогии на старости лет переводить Мильтона на французский

(пусть ради куска хлеба), если бы не почувствовал в наследнике древнееврейской,

античной и итальянской поэтической традиции еще и творца новых поэтических

форм, ярких языковых средств, открывателя принципа поэтической

неопределенности и — главное — брата на духу. Брата, который, подводя в

Возвращенном рае итоги жизни, признает бесплодность служения революции,

которой отданы лучшие годы жизни. Кого в этом винить? Мы говорим: реставрацию.

Он отвечает: массу. Ту массу, что с одинаковым энтузиазмом ниспровергает и

подчиняется. Те «племена, томимые в оковах, подвергшиеся гнету добровольно». И

Христос-Мильтон заключает, что теперь «не станет радеть об их свободе…».

И вразумлять заблудшие их души,

Которые не знают, что творят.

И когда в Самсоне — борце мы видим поверженного слепого титана, чья

героическая энергия мести обращается в прах, это означает лишь одно: за

торжеством свершенного мщения — пустота, коллапс.

Мильтон не просто предвосхитил хогартовский плюрализм красоты (красиво то,

что разнообразно), но назвал первопричину многообразия — духовность.

Так дух беспрестанно меняет движенья,

Роскошными кольцами хвост извивая…

Гёльдерлин и Метерлинк несут на себе явный отпечаток мильтоновского Самсона,

а у Пендерецкого мы найдем музыкальный вариант Потерянного рая.

Или другой гениальный предшественник Свифта, сам без пяти минут Каденус,

Сэмюэль, Батлер 1-й, чей Гудибрас, написанный не без влияния Скаррона, Эразма,

Рабле и Сервантеса, является чуть ли не первой травести на революцию. И хотя

горечь и яд здесь виртуозно закамуфлированы иронической шуткой, она не способна

скрыть трагедию опустошенности поэта. Но сатира Батлера куда шире критики

индепендентов — это уже, в сущности, утрата веры в человека и его разум. В глазах

Батлера, пишет Казамьян, педантическая фальшь пуританской теологии сливается

воедино со всеми тщетными претензиями человеческой науки. Батлер отлично

25 стр., 12060 слов

016_Человек. Его строение. Тонкий Мир

... трудно и несовместимо с земными условиями. Тело человека – это не человек, а только проводник его духа, футляр, в ... весьма интересные и поучительные впечатления. Главное существование (человека) – ночью. Обычный человек без сна в обычных условиях может прожить ... неясности и туманности… Инструментом познавания становится сам человек, и от усовершенствования его аппарата, как физического, так ...

понимает, что роялисты ничем не лучше индепендентов и в своих последних сатирах

уже не скрывает своей мизантропии. Вся политическая история Альбиона

представлена здесь в виде шарлатанского фарса: «жалкий глупый мир дважды

выворачивали наизнанку, как карман фокусника, вытряхнули из него лицемерие… и

поспешили наполнить разнузданным беззаконием и грехом». Подобно тому как

несколько десятилетий спустя сделает Свифт в Гулливере, так в сатирах на слабость

и злополучие человека, на несовершенства и злоупотребления человеческой

учености Батлер с горькой иронией высмеет экспансию разума, грубость плоти,

карикатурность большинства человеческих притязаний. Напрасно, пишет он, люди

пытаются взвесить на весах разума «право и беззаконие, истину и ложь», — чем

чувствительнее весы, тем скорее они выйдут из употребления. Люди здесь

нарисованы жалкими ублюдками, в которых вожделения всегда торжествуют над

духом. Предсмертные сатиры Батлера до предела насыщены пессимизмом. Радость

призрачна, страдания реальны. Смерть властвует над жизнью: «Наши

благороднейшие здания и величайшие палаты — лишь преддверие гробниц; города,

при всем их величии и блеске, лишь склады для пополнения могил».

Стиль Батлера под стать его мировидению: никакой стройности,

последовательности, никакого соответствия содержания и формы — фрагментарные

гротески Хогарта, хаотические, причудливые узоры, неожиданные образы,

автообрывы, фейерверк ядоизвержения и остроумия. Гудибрастический стиль.

Влияние Батлера I на Каденуса, как и влияние Каденуса на Батлера II —

интереснейшая, но еще не написанная глава истории влияний, из которой когда-

нибудь мы узнаем множество увлекательных тайн…

* * *

Поэт, меняющий свои взгляды, — страдающий поэт. У него нет драйденовой

легкости, с которой оды на смерть Кромвеля уступают одам по поводу возвращения

суверена. То, что выстрадали Мильтон и Батлер, Драйдену далось без особого

труда. Вот почему, отдавая ему должное, как великому поэту и драматургу, я пройду

мимо Медали, сатиры против мятежников и сосредоточу внимание на позднем

Драйдене, пишущем не апологии, а всё более впадающем в скептицизм, на

Драйдене, который скажет Свифту: «Кузен, вы никогда не будете поэтом».

С Возрождением происходило то же, что позже с Просвещением. Эразм тоже был

скептиком, но скептиком надеющимся, у скептиков реставрации уже не оставалось

надежд. Нет, это был не кризис: это была жизнь, низвергающая идолов рассудка и

оптимистические упования утопии. Для души человеческой, писал Драйден в Вере

мирянина, свет разума — то же, что тусклые, отраженные лучи для одиноких усталых

блуждающих путников… Когда исчезают эти ночные светила, когда над землею

восходит сверкающий владыка дня, тогда бледнеет разум перед лицом религии,

меркнет и растворяется в сверхъестественном свете.

Постепенно фатальная тщетность человеческого бытия становится главной его

темой: жизнь подобна комку снега, говорит герой трагедии Всё за любовь, чем

2 стр., 534 слов

Великие люди о поэзии, поэтах

Истинный поэт грезит наяву, только не предмет мечтаний владеет им, а он — предметом мечтаний. Родник поэзии есть красота. Поэзия обладает одним удивительным свойством. Она возвращает слову его первоначальную, девственную ... что смутно себе представляют. Молодые поэты льют много воды в свои чернила. У многих людей сочинение стихов — это болезнь роста ума. Поэзия — как живопись: иное произведение ...

крепче его сжимаешь, тем скорее он тает!

Людская жизнь, как погляжу, — обман.

Но опьяняет нас надежд дурман!

От завтрашнего дня мы ждем всех благ,

А между тем он людям злейший враг, —

Им обещает счастье и покой

И грабит их безжалостной рукой.

Ауренг-Зеб здесь выражает всё ту же вечную истину великих мудрецов о

суетности и бренности земного и телесного.

А вот в Доне Себастиане и в Ауренг-Зебе уже звучит будущий мотив Достоевского

о любви-исступлении: император Мулей-Молух готов преследовать красавицу

Альмейду босяком в раскаленной пустыне — только бы насладиться ее любовью. А

насладившись — убить… И Альмейда вторит ему, говоря о чудовищном потомстве,

которым они, сочетавшись, населили бы Африку.

«Скептический метод» Драйдена не помешал ему оставаться плюралистом,

ищущим истину. Впрочем, даже Неандр, самый умеренный собеседник Опыта о

драматической поэзии, оказывается реакционером и демофобом.

* * *

У скептичного Темпля, этого маленького английского Монтеня, сочетающего

дилетантизм с проницательностью, уже есть не только предтеча йеху, но и одно из

первых размышлений о народных возмущениях, предварившее шатобриановский

анализ. Источник зол и печалей Темпль находит в известном беспокойстве ума и

мысли, неотделимом от человеческой природы и толкающем человека на

безрассудства. Человек напрасно гордится собой: внешне он почти ничем не

отличается от обезьяны, дар речи разделяет с попугаем, разум — с собакой, лошадью

или слоном. Правда, в отличие от животных человек умеет смеяться, — но кто же не

знает, как ничтожны, низменны и порочны мотивы этого смеха.

Но сам Темпль смеяться не умеет и живо демонстрирует это, повествуя об

офицерах Кромвеля, требовавших отмены собственности до революции и ставших

ревностными поборниками законности после получения земельных угодий.

Битва книг, эта свифтовская сатира на прогрессистов, навеяна идеями

темплевского эссе О древней и новой учености, в котором Темпль — пусть без

вдохновения и проникновенности Каденуса — констатировал печальные итоги

низвержения старого новым.

* * *

Большинство писателей всегда твердят людям, какими они должны быть, но едва

ли кому-либо приходит в голову рассказать им о том, каковы они есть на самом деле.

Бернард де Мандевиль

Но ближе всех к Свифту оказался его современник, голландец по происхождению

и англичанин по образу жизни и мысли Мандевиль. Его Басня о пчелах, постепенно

переросшая из малых подражаний Лафонтену, Эзопу и Скаррону в оригинальнейший

стихотворно-философский трактат Возроптавшего улья, представляет собой

развернутую аллегорию некого счастливого общества, «великого питомника наук и

промышленности», наслаждающегося благоденствием, славящегося богатством,

законностью и воинской мощью.

Но это пчелиное процветание, как выясняется, построено на всеобщем обмане и

воровстве. Плуты — все, и не только бесчисленные авантюристы, паразиты и

9 стр., 4198 слов

Культура России XVIII века

... столетия русское искусство достигает огромных успехов. Глава 1. Культура России XVIII века 1.1 Общее о культуре XVIII века XVIII век был знаменателен для России заметными переменами и значительными достижениями в области ... мастера не только помогали создавать новое искусство, но и были учителями русских людей. Другим не менее важным путем получения профессиональной подготовки была посылка русских ...

шарлатаны, но и столпы отечества: юристы, изучающие законы, как громилы

приглядывают щедрые лавки; врачи, дорожащие репутацией и богатством, а никак

не здоровьем пациентов; жрецы, умело камуфлирующие святостью тунеядство,

развратность и тщеславие; маршалы и министры, обкрадывающие королевство;

  • судьи, отправляющие невинных на виселицу по указующему персту знати.

Итак, везде порок царил,

Но улей в целом раем был.

Невзирая на царящее в нем зло, улей счастлив: на пороках строится гармония:

скупость копит улью богатство, тщеславие и зависть дают работу беднякам, а

капризы моды и вкуса движут торговлю. В безумном стремлении к идеалу обитатели

улья, не умея ценить свое счастье, решают стать добродетельными, искоренить

порок — и рассерженный Юпитер исполняет их просьбу. И что же? Министры,

отказавшись от взяток, живут одним жалованьем, исчезает роскошь, а вместе с ней

приходят в упадок ремесла и искусства. Постепенно от прежнего богатства и

процветания не остается и следа.

В заключение Мандевиль поясняет мораль сей басни: наслаждаться благами

мира, живя без пороков, — пустая утопия. Голая добродетель — прямая дорога к

нищете и убогости, любители «золотого века» должны быть готовы не только быть

честными, но и питаться желудями. Наилучшие добродетели, подводит итог автор,

нуждаются в помощи наихудших пороков, которые, к счастью, врожденны.

Возроптавший улей вызвал взрыв всеобщего негодования. Что ж, в «век разума»

изобличение ханжества не по нутру фарисейству, прикрывающему свою сущность

демагогическими уверениями.

О, великая наша фельетоническая культура! Оказывается, Мандевиль и Свифт не

писали сатиры на человечество, а показывали, что «интересы участников

капиталистического производства сталкиваются друг с другом и выгода одних

означает несчастье и горе других…».

Нам хотелось бы придать Басне о пчелах конкретность противопоставлением

прекраснодушию Шефтсбери. Но это подтасовка. Ведь Шефтсбери никак не был

революционером, а как раз наоборот — апологетом существующего порядка.

Мандевиль же, хотя и показал, на чем зиждется идеальная гармония Шефтсбери,

тем не менее сказал о «золотом веке» без восторженного трепета Руссо, скорее — с

насмешливой иронией Олдоса Хаксли.

Mandeville, этот человек-дьявол, гениально предвосхитил не только мизантропию

Каденуса, но и наисовременнейшую антиутопию, выросшую не из откровения, а из

непосредственного наблюдения природы человека.

Просто удивительно, что проницательный Беркли не понял гениальности

Мандевиля. Во вражде этих двух великих людей, при всем моем преклонении перед

обоими сердце на стороне автора Письма к Диону: человековедение Мандевиля

глубже и проникновеннее. То, что Епископ Клойнский с негодованием воспринял как

проповедь аморализма, на самом деле было не поощрением, а изобличением

пороков. Что ж, даже Беркли ошибаются.

* * *

Подобно тому как каждая революция завершается реакцией, век Просвещения

6 стр., 2796 слов

Русская культура 18 века

... в беседах иностранных слов, преимущественно французских. В результате реформ первой четверти XVIII века в культуре России произошли большие изменения. Они коснулись не только науки, системы образования, ... устраивались публичные диспуты, издавалась научная и учебная литература. Задуманное создание "породы новых людей", несомненно, было утопией и поэтому не могло быть реализовано. Однако в соответствии ...

увенчан неверием в разум, а ренессанс кончается барочной культурой.

Постижение человека, начавшееся как реакция на его обожествление, возникло

не вчера и не сегодня. В сущности вся европейская культура XVII века

полемизировала с идеалами Возрождения, ставя под сомнение сверхчеловечность

человека. И не только рассудочные гении холодного Альбиона. В Италии —

маринисты (Марино, Тассони, Сальватор Роза), в Испании Хуан де ла Крус, св.

Тереза и культисты (Гонгора, Вильямедьяна, Сото де Рохас), консептисты (Кеведо,

Гевера — чего стоит один его Хромой бе с?), Араркон, Тирсо де Молина, Кальдерон

(Жизнь как сон!), Грасиан, во Франции — Сен-Аман, Спонд, Лорашфуко, Лабрюйер, в

Германии — Силезский Шекспир — Грифиус, Опиц, Флеминг, Мошерош, Ге-рмандскиЙ

Овидий — Гофмансвальдау, Лоэнштейн, Силезиус, вся вторая силезская школа, все

поэты тридцатилетней войны.

Но что позор и смерть, что голод и беда,

Пожары, грабежи и недород, когда

Сокровища души разгромлены навеки?!

Сколько страстной скорби, тревоги, трагизма, боли выплеснуто всеми этими

страдальцами, любящими человека любовью матери к рожденному ею уродцу…

Возрожденческое желание верить в человека уживалось в них с остротой прозрения,

с экзистенциальным чувством боли, с ощущением бесцельности и бренности

земного бытия. Они не лгали, как приходится лгать нам, а пели свои горькие песни о том, как разрушительные страсти бросают человека в лапы к дьяволу, они снимали

крыши домов, чтобы увидеть копошащегося во мраке человека подлинного, они

демонстрировали упадок и разрушение там, где предсказывался блеск, и не боялись

говорить и писать о темном бытии или человеческом эгоизме так, как они того

заслуживают, — без пафоса.

Каждый из них — своего рода Свифт, некоторые талантливее и глубже его, почти

все куда приятней по человеческим качествам, большинство — добродушнее и

оптимистичнее, но их всех объединяют свобода и искренность, правдивое

выражение себя — атавистическое свойство, изгнанное из обихода величайшей

цивилизацией новых йеху — нами. И еще их объединяет та мощная культура, которая

всегда свойственна только людям «разорванного сознания»: одиннадцать языков

Грифиуса, величайшая классическая культура Гонгоры, высокая философичность

Донна…

В лирике барокко уже широко использовались модернистские приемы

эмблематики и звукописи: имитация шума дождя и ветра, орудийной пальбы и треска

фейерверка. Были стихи, как бы написанные красками, — рыжие строки осени,

холодная белизна зимы. Вообще барочная поэзия по духу своему наиболее близка

современному восприятию мира. Поэты тридцатилетней войны — наши

современники. Их творчество, как и наше, питала скорбь. Но тогда она была

конкретной, теперь — апокалиптической. Вот почему — забытых Просвещением и

просвещенным XIX веком — их вновь открыли отравленные ипритом, искалеченные

9 стр., 4487 слов

Человек в огне Гражданской войны по произведениям «Разгром» Фадеева ...

... В эпоху гражданской войны взаимное ожесточение людей резко возросло. И фронт гражданской войны проходил не только через леса и поля, он проходил через семьи, через души и сердца людей. Кровавая мясорубка гражданской войны втягивала людей ... революцию и Гражданскую войну, для того чтобы скрыть их взаимообусловленность и переложить ответственность за войну на внешнее вмешательство. Гражданская война ...

войной и изломанные «прекрасным новым миром» люди XX века.