Повесть «Собачье сердце. «Анализ эпизода «Операция» в повести М

Сочинение

Повесть М.А. Булгакова «» была написана в момент расцвета сатиры в молодой советской литературе. В 20-е гг. творили Зощенко, Ильф и Петров, сатирические пьесы создавал Маяковский. Революция обнажила противоречия общества, и фельетоны, целые сатирические циклы стали откликом на мещанство и бюрократию нового государства. Правда, такой период в литературе продлился недолго, сатира была признана ненужной, так как в социализм смеяться стало, якобы, не над чем. Однако «Собачье сердце» и сразу после своего создания в 1925 году не могло пройти сквозь цензуру – слишком масштабен был объект сатиры повести. Булгаков не только показал настоящее лицо нового класса, но и поднял проблему революции как эксперимента над страной, проблему судьбы русской интеллигенции и ее ответственности за этот эксперимент.

Сцена операции по превращению собаки Шарика в человека – ключевая в произведении, так как само повествование построено как эксперимент и его результаты можно предвосхитить, внимательно прочитав эпизод о хирургическом эксперименте профессора Преображенского. Основным средством сатиры Булгакова является аллегория и гротеск. Вот Шарика запирают перед операцией в ванной, он сначала яростно строит планы мести за такое «хамство», но потом ясно осознает: «Нет, куда уж, ни на какую волю отсюда не уйдешь, зачем лгать… привык. Я – барский пес, интеллигентное существо, отведал лучшей жизни. Да и что такое воля? Так, дым, мираж, фикция… Бред этих злосчастных демократов…» Оказывается, и воля не нужна, когда живешь в достатке. Хорошо это или плохо? Автор использует скрытое сравнение умозаключений собаки с социальными идеями о положении различных классов в государстве. Действительно, к воле стремились те, кто ничего не имел. Как только даже в рабоче-крестьянском государстве кто-либо приходил к власти и начинал обладать благосостоянием, стремление к свободе и равенству почему-то пропадало. Только лучшие представители обеспеченных классов задумывались о необходимости воли. Но что под ней подразумевалось? Для Шарика это понятие ассоциируется с бродяжничеством. А для профессора Преображенского? Наверное, с возможностью свободно заниматься любимым делом. Таким образом, надо нравственно и интеллектуально дорасти до того, чтобы свобода приносила счастье.

Основная мысль повести – за свободу выбора нужно нести ответственность. Зловеще в операции над Шариком выглядит описание людей, ставящих эксперимент над живым существом. Профессор показан жрецом в белом сиянии, но «поверх белого, как епитрахиль, был надет резиновый узкий фартук. Руки в черных перчатках». У доктора Борменталя отталкивают глаза – «зеркало души»: «Они были настороженные, фальшивые, и в глубине их таилось нехорошее, пакостное дело, если не целое преступление». В восприятии собаки такие люди не способны на добрый поступок. И действительно, Преображенский несколько раз повторяет: «…потеряем время и пса потеряем. Впрочем, для него и так никакого шанса нету»; «Все равно он уже пять раз у вас умер»; «Все равно помрет… ах ты, че…»; «Умер, конечно?..»; «Вот черт возьми! Не издох! Ну, все равно издохнет». Он готов к смерти уже полюбившегося пса и воспринимает ее как норму («все равно»).

13 стр., 6134 слов

Рассуждение шариков булгакова и современные шариковы. шариковщина ...

... эксперимент: собака должна будет после пересадки некоторой части превратиться в человека. Если Фаустом, создающим в пробирке человека, становится Преображенский, то его вторым отцом, давшим Шарику ... - классовый враг. Поведение Шарикова Дополним образ Шарикова в повести Булгакова "Собачье сердце" еще ... Если сатира констатирует, то сатирическая фантастика предупреждает общество о грядущих опасностях и ...

Интересно, как меняются слова в обозначении исхода: «потеряем», «умер», «помрет», «издохнет». Профессор словно отстраняется от животного. Авторская оценка происходящего очевидна: «…оба заволновались, как убийцы, которые спешат».

В деталях портрета «светила науки» подчеркивается антигуманность его дела: «Зубы Филиппа Филипповича сжались, глазки приобрели остренький колючий блеск, и, взмахнув ножичком, он метко и длинно протянул по животу Шарика рану»; «Нож вскочил к нему в руки как бы сам собой, после чего лицо Филиппа Филипповича стало страшным. Он оскалил фарфоровые и золотые коронки и одним приемом навел на лбу Шарика красный венец»; «Филипп же Филиппович стал положительно страшен. Сипение вырывалось из его носа, зубы открылись до десен»; «Лицо у него при этом стало как у вдохновенного разбойника»; «Тут уж Филипп Филиппович отвалился окончательно, как сытый вампир…». Важны глаголы, употребляемые автором при характеристике действий врачей: «ткнул псу в нос», «отшвырнул машинку и вооружился бритвой», «набросился хищно», «полоснул… вертел ножом в теле», «залез в глубину и в несколько поворотов вырвал…», «отвалился от раны, ткнул в нее комком марли и скомандовал», «въелся ножницами», «как тигр, бросился зажимать и зажал», «с хрустом сломал стеклянную ампулку, насосал из нее в шприц и коварно кольнул Шарика где-то у сердца», «зарычал», «засипел» и т.д. Возникает чувство, что описываются кровожадные звери, а не люди в белых халатах. Шарик же, наоборот, показан жертвой с «красным венцом» на лбу. Он выглядит жалко и беспомощно в руках Преображенского и Борменталя: «На узком операционном столе лежал, раскинувшись, пес Шарик, и голова его беспомощно колотилась о белую клеенчатую подушку».

Итог эксперимента оказался страшен для самих экспериментаторов. Профессор терзается мыслью о том, что это собственно он произвел на свет чудовище, провести сложнейшую операцию над которым легче, чем его перевоспитать. Мораль очевидна: нельзя вмешиваться в жизнь, когда трудно предвидеть последствия. Они могут оказаться трагичны. Преображенскому удалось все вернуть на свои места и Полиграфа Полиграфовича превратить в Шарика. Станет ли великий профессор в будущем экспериментировать над природой? Булгаков предостерегает – да! «Пес видел страшные дела. Руки в скользких перчатках погружал в сосуд, доставал мозги. Упорный человек настойчиво все чего-то добивался в них, резал, рассматривал, щурился и пел: «К берегам священным Нила…» Хоть в облике профессора нет былых зловещих черт мясника, это «важный» и «упорный человек», но его будущие эксперименты настораживают нас. В современном мире проблема вмешательства человека в живую природу очень актуальна. Важно вовремя остановиться и задуматься, а нужна ли революция, когда все придет в свое время эволюционным путем?

3 стр., 1121 слов

Образ и характеристика Швондера в повести Собачье сердце Булгакова

... автора к этому персонажу, которое естественным образом передаётся и читателям. Сочинение про Швондера Михаил Афанасьевич Булгаков написал свою повесть «Собачье сердце» в январе-марте 1925 года. Но опубликовали ее ... Шариков, что делает, главное для Швондера - вложить в голову Шарикова азы нужной идеологии и вывести из равновесия профессора. Подводя итог, можно сказать, что образ Швондера – это образ ...

  1. Тема дисгармонии, доведенной до абсурда из-за вмешательства человека в законы развития общества, с блестящим мастерством и талантом раскрыта Михаилом Булгаковым в повести «Собачье сердце». Эта идея реализуется писателем в аллегорической форме: незатейливый,…

    Сатирические повести М. Булгакова занимают особое место как в его творчестве, так и во всей русской литературе. Если бы они были широко напечатаны и оценены в свое время, то, возможно, смогли бы послужить предостережением от многих ошибок – но, увы,…

  2. Новое!

    Итак, в знак мирного привета Снимаю шляпу, бью челом, Узнав философа-поэта Под осторожным колпаком. А. С.Пушкин По жанру «Собачье сердце» (1925) является повестью, но, рассуждая о её жанровом своеобразии, следует признать, что это социально-философская…

    Сатирическая повесть М. А. Булгакова «Собачье сердце» написана в 1925 году. Она объединяет в себе три жанрово-художественные формы: фантастику, социальную антиутопию и сатирический памфлет. В основе повести рискованный эксперимент. ,…

  3. Новое!

    Повесть М. Булгакова «Собачье сердце» объединяет в себе три жанрово-художественных формы: фантастика, социальная антиутопия и сатирический памфлет. Сложнейшая операция, произведенная профессором Преображенским, ее ошеломляющие результаты — это, конечно,…

Повесть М.А. Булгакова «Собачье сердце» отражает послереволюционную эпоху 20-х годов — время НЭПа. Реалистическое описание советской действительности этого времени сочетается в повести с повествованием о грандиозном фантастическом эксперименте профессора Ф.Ф. Преображенского. В результате операции на собаке с пересадкой ей гипофиза человеческого мозга профессору удается получить новое существо. Произошло «очеловечивание» собаки — пес превращается в человека и достигает определенного уровня развития, хотя и весьма примитивного. Он научился (с трудом!) правилам поведения в быту, научился читать, усвоил определенные общественные понятия. Во многом на него повлиял председатель домкома Швондер, человек, облеченный властью, пусть и небольшой. Надо сказать, что Швондер враждебно относится к профессору Преображенскому, считая его контрреволюционером. Он не понимает, что Филипп Филиппович — труженик, старый русский интеллигент, ему важнее, что профессор «один живет в семи комнатах», а это, по его мнению, недопустимо. Нового жильца, появившегося в квартире профессора, он принимается опекать и воспитывать, помогает выбрать ему имя — Полиграф Полиграфович Шариков. Главное, что его беспокоит, — отсутствие у Шарикова документов и прописки. По этой причине он и приходит к профессору.

Картина складывается весьма комическая. Швондер диктует профессору, как писать справку о том, что Шариков «зародился» в его квартире. Профессор чувствует себя растерянно, а Шариков вмешивается с глупыми комментариями. Швондер полностью на его стороне и чувствует некое злорадство, видя замешательство профессора. Как истинный бюрократ, Швондер убежден, что «документ — самая важная вещь на свете», поэтому искренне обижается, когда профессор в раздражении называет документы «идиотскими». Его главный довод: «Я не могу допустить пребывания в доме бездокументного жильца, да еще не взятого на воинский учет милицией. А вдруг война с империалистическими хищниками?» И вдруг Шариков преподносит своему воспитателю «сюрприз»: он «хмуро тявкнул», что воевать никуда не пойдет. Швондер «оторопел», он не ожидал такой «несознательности» от Шарикова, не ожидал, что тот так быстро выйдет из-под его влияния, поэтому смутился. Швондер мыслит в основном вульгарно-социологическими штампами: пытаясь уяснить для себя, в чем причина, он спрашивает, не является ли Шариков «анархистом-индивидуалистом». Но тот находит более приемлемое для себя формальное оправдание — состояние своего здоровья: «Мне белый билет полагается».

13 стр., 6497 слов

По повести собачье сердце булгакова рассуждение

... ни относился к этой мысли профессор в самом начале. Источник: http://getsoch.ru/po-literature/silver-age/625-sochinenie-rassuzhdenie-po-povesti-bulgakova-sobache-serdtse.html В чем смысл повести «собачье сердце»: сочинение | литерагуру (377 слов) Повесть Булгакова «Собачье сердце» нравится многим людям. Но при этом отнюдь не ...

Еще не признавая своего поражения, удивленный Швондер отмахивается от вопроса, так как это пока не важно, сначала надо получить в милиции документы. Он еще не понимает, что именно готовит ему Шариков, когда полностью выйдет из-под его влияния. Зато это понимают Преображенский и присутствующий здесь же доктор Борменталь, его ассистент. Они многозначительно переглядываются, профессор смотрит на доктора «злобно и тоскливо»: «Не угодно ли — мораль». «Терзаемый какой-то думой», он спрашивает у Швондера, нет ли в доме свободной комнаты, которую он согласен купить. Он изнервничался, он вздрагивает даже от телефонных звонков, и доктор это понимает. Но Швондер злорадно отвечает, что комнаты нет и не предвидится, и уходит, «сверкая глазами». Швондер близоруко считает себя победителем, в то время как профессор предчувствует, что самое тяжелое у него еще впереди, и он не ошибается в своих предчувствиях.

В этом эпизоде М.А. Булгаков показывает, как противопоставлены друг другу человек прошлого времени, старый русский интеллигент, профессор Преображенский, и дорвавшийся до власти самодовольный бюрократ Швондер, поддерживающий примитивного Шарикова. На примере этого эпизода ярко и последовательно проявляется авторская позиция, из которой ясно, что симпатии Булгакова на стороне заслуженного русского ученого.

Повесть «Собачье сердце» написана Булгаковым в 1925 году, но из-за цензуры она не была напечатана при жизни писателя. Хотя, была известна в литературных кругах того времени. Впервые читает Булгаков «Собачье сердце» на «Никитских субботниках» в том же 1925 году. Чтение заняло 2 вечера, и сразу же произведение получило восхищенные отзывы присутствующих.

Они отмечали смелость автора, художественность и юмористичность повести. Уже был заключен договор с МХАТом о постановке «Собачьего сердца» на сцене. Однако после оценки повести агентом ОГПУ, тайно присутствовавшим на встречах, она была запрещена к печати. Широкая публика смогла прочитать «Собачье сердце» лишь в 1968 году. Впервые повесть вышла в Лондоне и только в 1987 году стала доступна жителям СССР.

Исторические предпосылки написания повести

Почему подверглось столь жесткой критике со стороны цензуры «Собачье сердце»? Повесть описывает время сразу после революции 1917 года. Это резко сатирическое произведение, высмеивающее класс «новых людей», появившийся после свержения царизма. Невоспитанность, грубость, недалекость главенствующего класса, пролетариата, стала объектом обличения и насмешки писателя.

33 стр., 16345 слов

Изучение в школе повести М.А. Булгакова «Собачье сердце»

... вступительные занятия В системе уроков по изучению эпического произведе­ния обычно выделяются (по основным этапам его изучения) три типа уроков: вступительный, урок анализа художественного текста и ... сторон) от построения всей системы уроков проявляется в их взаимосвязи, которая осуществляется по нескольким линиям: истолкование произведе­ния, сообщение учащимся различных знаний, овладение учащимися ...

Булгаков, как и многие просвещенные люди того времени, считал, что создать личность насильственным путем — это путь в никуда.

Поможет лучше понять «Собачье сердце» по главам. Условно повесть можно разделить на две части: в первой говорится о псе Шарике, а во второй -о Шарикове, человеке, созданном из собаки.

Глава 1. Знакомство

Описывается московская жизнь Шарика. Дадим краткое содержание. «Собачье сердце» начинается с того, что пес рассказывает о том, как возле столовой ему обварили кипятком бок: повар выливал горячую воду и попал на собаку (имени читателю пока не сообщается).

Животное размышляет о своей судьбе и говорит о том, что хоть и испытывает нестерпимые боли, но дух его не сломлен.

Отчаявшись, пес решил остаться умирать в подворотне, он плачет. И тут он видит «господина», особое внимание пес уделил глазам незнакомца. И далее только по внешности дает очень точный портрет этого человека: уверенный, «не станет пинать ногой, но и сам никого не боится», человек умственного труда. Кроме того, от незнакомца пахнет больницей и сигарой.

Глава знакомство 1

Пес учуял колбасу в кармане человека и «пополз» за ним. Как ни странно, собака получает угощение и обретает имя: Шарик. Именно так стал к нему обращаться незнакомец. Пес следует за своим новым товарищем, который зазывает его. Наконец, они достигают дома Филиппа Филипповича (мы узнаем имя незнакомца из уст швейцара).

Новый знакомый Шарика очень обходителен с привратником. Пес и Филипп Филиппович заходят в бельэтаж.

Глава 2. Первый день в новой квартире

Во второй и третьей главах происходит развитие действия первой части повести «Собачье сердце».

Вторая глава начинается с воспоминаний Шарика о своем детстве, как он учился читать и различать цвета по названиям магазинов. Припоминается его первый неудачный опыт, когда вместо мяса, перепутав, молодой тогда пес отведал изолированную проволоку.

Пес и его новый знакомый входят в квартиру: Шарик сразу подмечает богатство дома Филиппа Филипповича. Их встречает молодая особа, которая помогает господину снять верхнюю одежду. Тут Филипп Филиппович замечает рану Шарика и срочно просит девушку Зину подготовить операционную. Шарик против лечения, он изворачивается, пытается убежать, совершает погром в квартире. Зина и Филипп Филиппович не могут справиться, тут им на помощь приходить другая «личность мужского пола». С помощью «тошнотворной жидкости» пса усмиряют — он думает, что умер.

Через какое-то время Шарик приходит в себя. Больной бок его обработан и перебинтован. Пес слышит разговор двух докторов, где Филипп Филиппович ведает о том, что только лаской возможно изменить живое существо, но ни в коем случае ни террором, он делает акцент на том, что это касается животных и людей («красных» и «белых»).

Филипп Филиппович наказывает Зине покормить пса краковской колбасой, а сам идет принимать посетителей, из разговоров которых становится ясно, что Филипп Филиппович — профессор медицины. Лечит он состоятельных людей, которые боятся огласки.

Шарик задремал. Проснулся он лишь тогда, когда в квартиру вошли четверо молодых людей, все скромно одетые. Видно, что профессор им не рад. Оказывается, молодые люди — новое домоуправление: Швондер (председатель), Вяземская, Пеструхин и Шаровкин. Пришли они уведомить Филиппа Филипповича о возможном «уплотнении» его семикомнатной квартиры. Профессор делает телефонный звонок Петру Александровичу. Из разговора следует, что это его очень влиятельный пациент. Преображенский говорит о том, что ввиду возможного сокращения комнат оперировать ему будет негде. Петр Александрович разговаривает со Швондером, после чего компания молодых людей, опозоренная, уходит.

5 стр., 2344 слов

Трагическое и Комическое в повестях М. Булгакова «Собачье сердце» ...

... с блестящим мастерством и талантом раскрыта Булгаковым в повести, замысел которой необычен, в нем сочетается комическое и трагическое. Один из главный героев «Собачьего сердца» – профессор Преображенский – интеллигент, хирург, ... смерть» [Булгаков, 1990, с.365]. На просьбу Филиппа Филипповича покинуть квартиру он ответил решительным отказом и направил на доктора Борменталя револьвер. Перенеся ...

Глава 3. Сытая жизнь у профессора

Продолжим краткое содержание. «Собачье сердце» — 3 глава. Все начинается с богатого обеда, поданного Филиппу Филипповичу и доктору Борменталю — его ассистенту. Что-то со стола перепадает и Шарику.

Во время послеобеденного отдыха слышится «заунывное пение» — началось собрание жильцов-большевиков. Преображенский говорит о том, что, скорее всего, новое правление приведет этот прекрасный дом в запустение: уже налицо воровство. Пропавшие калоши Преображенского носит Швондер. Во время разговора с Борменталем профессор произносит одну из ключевых фраз, раскрывающих читателю, повести «Собачье сердце», о чем произведение: «Разруха не в клозетах, а в головах». Далее Филипп Филиппович размышляет о том, как необразованный пролетариат может вершить великие дела, для которых себя позиционирует. Он говорит о том, что ничего не изменится к лучшему, пока в обществе такой главенствующий класс, занимающийся лишь хоровым пением.

Глава сытая жизнь у профессора 1

Уже неделю живет Шарик в квартире Преображенского: вдоволь ест, его балует хозяин, подкармливая во время обедов, ему прощают шалости (разодранная сова в кабинете профессора).

Самое любимое место Шарика в доме — кухня, царство Дарьи Петровны, кухарки. Преображенского пес считает божеством. Единственное, за чем ему неприятно наблюдать — как Филипп Филиппович вечерами копается в человеческих мозгах.

В тот злополучный день Шарик был сам не свой. Дело случилось во вторник, когда у профессора обычно не бывает приема. Филипп Филиппович получает странный телефонный звонок, и в доме начинается суета. Профессор ведет себя неестественно, он явно нервничает. Дает указания закрыть дверь, никого не впускать. Шарика запирают в ванной — там он терзается нехорошими предчувствиями.

Через несколько часов пса приводят в очень светлую комнату, где он узнает в лице «жреца» Филиппа Филипповича. Пес обращает внимание на глаза Борменталя и Зины: фальшивые, наполненные чем-то нехорошим. К Шарику применяют наркоз и кладут на операционный стол.

Глава 4. Операция

В четвертой главе кульминацию первой части ставит М. Булгаков. «Собачье сердце» здесь проходит первый из двух своих смысловых пиков — операцию Шарика.

Пес лежит на операционном столе, доктор Борменталь выстригает ему шерсть на животе, а профессор в это время дает рекомендации, что все манипуляции с должны пройти мгновенно. Преображенскому искренне жаль животное, но, по мнению профессора, шансов выжить у него нет.

После того как обриты голова и живот «злосчастного пса», начинается операция: вспоров живот, они меняют Шарику семенные железы на «какие-то другие». После собака чуть не умирает, но слабая жизнь в ней все еще теплится. Филипп Филиппович, проникнув в глубину мозга, поменял «белый комочек». На удивление, пес показывал нитевидный пульс. Уставший Преображенский не верит, что Шарик выживет.

11 стр., 5024 слов

Сравнительная характеристика Шарика и Шарикова

... профессор провел обратную операцию. И очень скоро в его квартире вновь жил безобидный пес. Таково краткое содержание повести «Собачье сердце». Характеристика Шарикова начинается с описания жизни бездомного пса, подобранного профессором на улице. Сочинения ...

Глава 5. Дневник Борменталя

Краткое содержание повести «Собачье сердце», пятой главы, — это пролог ко второй части повествования. Из дневника доктора Борменталя мы узнаем, что операция произошла 23 декабря (в канун Рождества).

Суть ее в том, что Шарику пересадили яичники и гипофиз мужчины 28 лет. Цель операции: проследить влияние гипофиза на организм человека. До 28 декабря периоды улучшения чередуются с критическими моментами.

Глава дневник борменталя 1

Стабилизируется состояние 29 декабря, «внезапно». Отмечается отпадание шерсти, далее изменения происходят каждый день:

  • 30.12 видоизменяется лай, вытягиваются конечности, набирается вес.
  • 31.12 произносятся слоги («абыр»).

  • 01.01 произносит «Абырвалг».
  • 02.01 стоит на задних лапах, ругается матом.
  • 06.01 отпадает хвост, произносит «пивная».
  • 07.01 приобретает странный вид, становится похожим на мужчину. По городу начинают распространяться слухи.
  • 08.01 констатировали, что замена гипофиза привела не к омоложению, а к очеловечиванию. Шарик представляет собой низкорослого мужчину, грубого, ругающегося, называющего всех «буржуи». Преображенский выведен из себя.
  • 12.01 Борменталь предполагает, что замена гипофиза повлекла оживание мозга, поэтому Шарик свистит, говорит, ругается и читает. Также читатель узнает, что человек, у которого взяли гипофиз — Клим Чугункин, асоциальный элемент, трижды судимый.
  • 17.01 отмечено полное очеловечивание Шарика.

Глава 6. Полиграф Полиграфович Шариков

В 6-й главе читатель сначала заочно знакомится с тем человеком, который получился после эксперимента Преображенского — так вводит нас в повествование Булгаков. «Собачье сердце», краткое содержание которого представлено в нашей статье, в шестой главе испытывает развитие второй части повествования.

Все начинается с правил, которые написаны докторами на бумаге. Гласят они о соблюдении хорошего тона при нахождении в доме.

Наконец, созданный человек предстает перед Филиппом Филипповичем: он «маленького роста и несимпатичной наружности», одет неопрятно, даже комично. Разговор их перерастает в ссору. Ведет человек себя спесиво, нелестно отзывается о прислуге, отказывается соблюдать правила приличия, в его разговоре проскальзывают нотки большевизма.

Человек просит Филиппа Филипповича прописать его в квартиру, избирает себе имя и отчество (берет из календаря).

Отныне он Полиграф Полиграфович Шариков. Преображенскому очевидно, что на этого человека оказывает большое влияние новый управляющий дома.

Швондер в кабинете профессора. Шарикова прописывают в квартире (удостоверение пишет профессор под диктовку домкома).

Швондер считает себя победителем, он призывает Шарикова встать на воинский учет. Полиграф отказывается.

Оставшись после с Борменталем наедине, Преображенский признается, что очень устал от этой ситуации. Их прерывает шум в квартире. Оказалось — забежала кошка, а Шариков до сих пор за ними охотится. Закрывшись с ненавистным существом в ванной, он устраивает потоп в квартире, выломав кран. Из-за этого профессору приходится отменить прием пациентов.

14 стр., 6995 слов

Раскрытие смысла финала повести “собачье сердце” м. булгакова

... общества. Можно разрушить, но со­здать в одночасье нельзя. Это длительный эволюционный процесс. Источник: http://www.slavkrug.org/sochinenie-na-temu-smysl-dvux-prevrashhenij-v-povesti-m-bulgakova-sobache-serdce/ В чем смысл повести «собачье сердце»: сочинение | литерагуру (377 слов) Повесть Булгакова «Собачье сердце» нравится многим людям. Но при этом ...

После ликвидации потопа Преображенский узнает, что ему еще необходимо выплатить за разбитое Шариковым стекло. Наглость Полиграфа достигает предела: мало того что он не извиняется перед профессором за совершенный беспорядок, так еще и дерзко себя ведет, узнав о том, что Преображенский выплатил деньги за стекло.

Глава 7. Попытки воспитания

Продолжим краткое содержание. «Собачье сердце» в 7-й главе повествует о попытках доктора Борменталя и профессора привить Шарикову приличные манеры.

Начинается глава с обеда. Шарикова учат правильно вести себя за столом, отказывают в выпивке. Однако он все-таки выпивает рюмку водки. Филипп Филиппович приходит к выводу, что все четче виден Клим Чугункин.

Глава попытки воспитания 1

Шарикову предлагают посетить вечернее представление в театре. Он отказывается под предлогом того, что это «контрреволюция одна». Шариков выбирает поход в цирк.

Речь заходит о чтении. Полиграф признается, что читает переписку Энгельса с Каутским, которую дал ему Швондер. Шариков даже пытается размышлять по поводу прочитанного. Говорит, что все должно быть разделено, в том числе и квартира Преображенского. На это профессор просит выплатить его неустойку за потоп, учиненный накануне. Ведь было отказано 39 пациентам.

Филипп Филиппович призывает Шарикова вместо того, чтобы «подавать советы космического масштаба и космической же глупости» слушать и внимать то, чему учат его люди с университетским образованием.

После обеда Иван Арнольдович и Шариков отбывают в цирк, предварительно убедившись, что в программе нет котов.

Оставшись один, Преображенский размышляет над своим экспериментом. Он почти решился вернуть Шарикову собачье обличье, поставив обратно гипофиз пса.

Глава 8. «Новый человек»

Шесть дней после инцидента с потопом жизнь шла в привычном русле. Однако после вручения Шарикову документов он требует у Преображенского выделить ему комнату. Профессор отмечает, что это «Швондерова работа». В противовес словам Шарикова, Филипп Филиппович говорит, что оставит его без питания. Это усмирило Полиграфа.

Поздно вечером, после стычки с Шариковым, Преображенский и Борменталь долго разговаривают в кабинете. Речь идет о последних выходках человека, которого они создали: как он заявился в дом с двумя пьяными друзьями, обвинил Зину в краже.

Иван Арнольдович предлагает сделать страшное: ликвидировать Шарикова. Преображенский решительно против. Он-то может и выйдет из подобной истории ввиду своей известности, но вот Борменталя точно арестуют.

Далее Преображенский признается, что в его представлении эксперимент провален, и не потому, что у них получился «новый человек» — Шариков. Да, он согласен, что в части теории эксперименту нет равных, но вот практической ценности нет никакой. И получилось у них существо с человеческим сердцем «самым паршивым из всех».

Разговор прерывает Дарья Петровна, она принесла Шарикова к докторам. Он приставал к Зине. Борменталь пытается его убить, Филипп Филиппович пресекает попытку.

Глава 9. Кульминация и развязка

9-я глава — это кульминация и развязка повести. Продолжим краткое содержание. «Собачье сердце» подходит к концу — это последняя глава.

3 стр., 1179 слов

Монолог Преображенского как один из элементов его портретной ...

... в сущности, его «гениальное открытие» «стоит ровно один ломаный грош». Поэтому Преображенский решается уничтожить «результат своего эксперимента» - вновь превратить Шарикова в собаку. Что удачно и выполняет. Таким образом, Филипп Филиппович Преображенский – интереснейший, неоднозначный и ...

Все обеспокоены пропажей Шарикова. Он ушел из дома, забрав документы. На третий день появляется Полиграф.

Глава кульминация и развязка 1

Выясняется, что по протекции Швондера Шариков получил должность заведующего «продотделом очистки города от бродячих животных». Борменталь заставляет Полиграфа извиниться перед Зиной и Дарьей Петровной.

Через два дня Шариков приводит домой женщину, заявляя, что она будет жить с ним, и скоро свадьба. После разговора с Преображенским она уходит, сказав, что Полиграф — подлец. Он грозится уволить женщину (она работает машинисткой в его отделе), но Борменталь угрожает, и от планов Шариков отказывается.

Через несколько дней Преображенский от своего пациента узнает о том, что на него Шариковым подан донос.

По возвращении домой Полиграфа приглашают в процедурную профессора. Преображенский говорит, чтобы Шариков забирал личные вещи и съезжал, Полиграф не согласен, он достает револьвер. Борменталь обезоруживает Шарикова, душит и кладет на кушетку. Заперев двери и перерезав замок, он возвращается в операционную.

Глава 10. Эпилог повести

Прошло десять дней после инцидента. В квартире Преображенского появляется уголовная милиция в сопровождении Швондера. Они намерены произвести обыск и арестовать профессора. Милиция считает, что Шариков был убит. Преображенский говорит, что нет никакого Шарикова, есть прооперированный пес по кличке Шарик. Да, он говорил, но это не значит, что собака была человеком.

Взору посетителей предстает пес со шрамом на лбу. Он обращается к представителю власти, тот теряет сознание. Посетители покидают квартиру.

Глава эпилог повести 1

В последней сцене мы видим Шарика, который лежит в кабинете профессора и размышляет, как ему повезло встретить такого человека, как Филипп Филиппович.

К 100-летию Октябрьской революции

Изучение природы делает человека в конце концов

таким же безжалостным, как и сама природа.

Г. Уэллс. Остров доктора Моро.

1. Собачье сердце

В 1988 году режиссер Владимир Бортко посредством Центрального телевидения представил широкой российской публике свой безусловный шедевр — телефильм «Собачье сердце» (далее — СС), снятый по одноименной повести Михаила Булгакова (далее — МБ).

Годом ранее, в 6-й книжке «толстого» журнала «Знамя» она уже была опубликована — впервые в России — и не осталась незамеченной. Неизвестно, какой была бы судьба СС в читательском восприятии без фильма, но потрясающая лента совершенно затмила книгу, навязав ей одну-единственную трактовку, безоговорочно принятую всеми слоями российского общества. Все были в полнейшем восторге. Еще бы! После 70-летней гегемонии рабочего класса невыразимо приятно было смаковать фразы типа «Я не люблю пролетариата», «Разруха не в клозетах, а в головах», «Невозможно в одно и то же время подметать трамвайные пути и устраивать судьбы каких-то иностранных оборванцев» и пр. Фильм был сделан руками убеждённого коммуниста, вступившего в ряды КПСС в самом что ни есть зрелом возрасте — 37 лет — и вышедшего из партии в 1991 году на волне пресловутой перестройки. В 2007 году, однако, Владимир Владимирович снова стал коммунистом, на сей раз вступив в ряды КПРФ. Стало быть, что-то поменялось в мировоззрении режиссера, если он вторично сделался приверженцем тех же самых идей, какие не без помощи МБ столь талантливо высмеял в своей ленте. Впрочем, предполагать можно всё, что угодно, а с течением времени не меняются только самые недалекие люди. Есть только один вопрос. Какой была бы трактовка главных образов повести, доведись Бортко снимать СС в настоящее время? Ничего определенного по этому поводу сказать невозможно, но фильм, полагаю, получился бы качественно иной.

Прошло 30 лет. Выкарабкавшись из-под развалин , Россия проделала большой и сложный путь в известном направлении. Началось осмысление того, что раньше принималось исключительно на эмоциях. Эмоции схлынули — заработал разум. Появились статьи, публикации, книги с альтернативными мнениями о повести. Например. «Тем, кто простодушно или своекорыстно считает чисто положительным героем профессора Преображенского, страдающим от негодяя Шарикова, всеобщего хамства и неустройства новой жизни, стоит вспомнить слова из позднейшей фантастической пьесы Булгакова «Адам и Ева» о чистеньких старичках-профессорах: «По сути дела, старичкам безразлична какая бы то ни было идея, за исключением одной — чтобы экономка вовремя подавала кофе. … Я боюсь идей! Всякая из них хороша сама по себе, но лишь до того момента, пока старичок-профессор не вооружит ее технически»». (В. И. Сахаров. Михаил Булгаков: писатель и власть).

Или: «7 и 21 марта 1925 года автор читал повесть в многолюдном собрании «Никитинских субботников». В первом заседании обсуждения не было, а вот потом братья-писатели свое мнение высказали, оно сохранилось в стенограмме (Гос. литературный музей)». Сахаров приводит «их выступления полностью», я же ограничусь только одним, принадлежащим литератору Б. Ник. Жаворонкову: «Это очень яркое литературное явление. С общественной точки зрения — кто герой произведения — Шариков или Преображенский? Преображенский — гениальный мещанин. Интеллигент, [который] принимал участие в революции, а потом испугался своего перерождения. Сатира направлена как раз на такого рода интеллигентов».

А вот ещё. «Сатира в «Собачьем сердце» обоюдоостра: она направлена не только против пролетариев, но и против того, кто, теша себя мыслями о независимости, находится в симбиозе с их выморочной властью. Это повесть о черни и элите, к которым автор относится с одинаковой неприязнью. Но замечательно, что и публика на никитинских субботниках, и читатели советского самиздата в булгаковские 1970-е, и создатели, равно как и зрители фильма «Собачье сердце» в 1990-е увидели только одну сторону. Эту же сторону, судя по всему, увидела и власть — может быть, поэтому издательская судьба «Собачьего сердца» сложилась несчастливо» (А. Н. Варламов. Михаил Булгаков.) «Повесть Булгакова построена таким образом, что в первых главах профессор куражится, причем не только над мелкими советскими сошками, но и над природой, кульминацией чего и становится операция по пересадке гипофиза и семенных желёз бездомному псу, а начиная с пятой главы получает за свой кураж по полной от «незаконного сына», на самом что ни на есть законном основании поселяющегося в одной из тех самых комнат, которыми Филипп Филиппович так дорожит» (там же).

Неожиданно всплыл мало кому известный в России фильм итальянского режиссера Альберто Латтуады, первым экранизировавшем «Собачье сердце» (Cuore di cane) в 1976 году. Картина оказалась совместной, итальянско-немецкой, и в немецком прокате называлась «Почему лает господин Бобиков?» (Warum bellt Herr Bobikow?).

В этой ленте Бобиков, фигурирующий вместо Шарикова, представлен не таким монструозным, как в российском телефильме. Режиссер отнёсся к нему с явным сочувствием, показав его несколько глуповатым, нелепым и странным недотёпой. Мало того. У тамошнего Бобикова завязывается некоторая, не проявленная до конца связь с «социал-прислужницей» Зиной, относящейся к нему с жалостью и симпатией. Картина итальянца о революционной России, с моей точки зрения, получилась так себе, за одним исключением — блестяще сыгранной Максом фон Сюдовым роли профессора Преображенского. Сюдов решает роль кардинально иначе, нежели великолепный Е. Е. Евстигнеев, тем не менее шведский актёр не менее убедителен, чем русский. В целом же, на мой взгляд, В. Бортко внимательным оком рассмотрел картину предшественника, прежде чем приступил к собственной версии.

Я назвал только две книги, но были и другие публикации с разного рода трактовками повести МБ. Накапливались и мои собственные наблюдения, требовавшие письменного воплощения. Но только видеоролик с убедительными размышлениями о произведении известного российского военного историка и археолога Клима Жукова показал: дальнейшее промедление с высказыванием о «Собачьем сердце», имеющем подзаголовок «Чудовищная история», подобно отсутствию у меня высказывания как такового. А это далеко не так, в чём возможный читатель, надеюсь, убедится в самое ближайшее время.

Посему — приступим.

2. Гениальный пес

У -у-у-у-у-гу-гуг-гуу! О, гляньте на меня, я погибаю, — так начинает свои речи «говорящая собачка», ведущая, по воле автора, весьма осмысленные внутренние монологи.

Бедного пса ошпаривает кипятком «Негодяй в грязном колпаке — повар столовой нормального питания служащих Центрального Совета Народного Хозяйства», — отсюда и вышеприведенный вопль. «Какая гадина, а еще пролетарий», — мысленно восклицает пёс, аттестующий себя впоследствии, то есть в образе человеческом, как «трудовой элемент». Дело начинается 1924 году, это выяснится из главы II, когда один из пациентов профессора Преображенского, описывая клинические последствия операции, произведённой доктором, заявит:

25 лет, клянусь богом, профессор, ничего подобного. Последний раз в 1899-м году в Париже на Рю де ла Пэ.

Что произошло спустя 25 лет после Рю де ла Пэ (улицы Мира в Париже), узнается в ходе дальнейшего изложения, то есть этого больного, как скажет в свое время разумный пёс, «мы разъясним».

 гениальный пес 1 Из дневника доктора Борменталя, обстоятельно фиксирующего все стадии хирургического эксперимента своего учителя профессора Преображенского, читатель узнаёт, что «человек, полученный при лабораторном опыте путём операции на головном мозгу», появился на свет в декабре 1924 года. За день до операции, 22 декабря, ассистент записывает: «Лабораторная собака приблизительно двух лет от роду. Самец. Порода — дворняжка. Кличка — Шарик. … Питание до поступления к профессору плохое, после недельного пребывания — крайне упитанный». Стало быть, начало нашей истории приходится на 15 декабря 1924 года, а её финал — на март 1925; об этом говорится в повести: «От мартовского тумана пёс по утрам страдал головными болями, которые мучили его кольцом по головному шву». В «Мастере и Маргарите» головными болями будут страдать практически все, с кем так или иначе соприкоснётся нечистая сила. Насколько чистой окажется сила профессора Преображенского — увидим. 1924-25 годы — разгар новой экономической политики (НЭП) страны Советов, временного отката социалистической экономики на капиталистические позиции. Может быть, поэтому профессор Преображенский, чувствуя свою безнаказанность, открыто провозглашает, как заметил осторожный Борменталь, «контрреволюционные вещи».

Место действия СС — столица СССР, а в Москве — доходный калабуховский дом, элитное по тем временам жильё для богатых москвичей, как то «буржуй Саблин», «сахарозаводчик Полозов», ну, и, разумеется, «профессор Преображенский», проживающий в 7-и комнатной квартире, где Шарик в результате сложнейших медицинских эволюций сперва становится Шариковым, потом обратно Шариком.

Рассуждения пса, за вычетом чисто собачьего скуляжа «У-у-у-у-у», выказывают особь, знакомую не только со многими аспектами , но и способную делать на основе увиденного вполне разумные выводы.

Во-первых, он знает толк в общепитовской кулинарии: «На Неглинном в ресторане «Бар» жрут дежурное блюдо — грибы, соус пикан по 3 р. 75 к. порция. Это дело на любителя — всё равно, что калошу лизать».

Во-вторых, понимает и чувствует музыку: «И если бы не грымза какая-то, что поёт на лугу при луне — «милая Аида» — так, что сердце падает, было бы отлично» (возьмём «Аиду» на заметку: пригодится в дальнейшем).

Попутно по поводу словоупотребления «грымза». Арию «Милая Аида» в опере Верди поёт начальник дворцовой стражи Радамес, а старой грымзой обычно называют женщин. Однако в Кузнецова сказано, что так говорят вообще «о старом сварливом человеке» без указания пола. Впрочем, собака могла и перепутать, тем более что «Все голоса у всех певцов одинаково мерзкие» (В. Ерофеев. Москва — Петушки).

Пёс, в третьих, здраво рассуждает по поводу отношений, проистекающих между мужчинами и женщинами: «Иная машинисточка получает по IX разряду четыре с половиной червонца, ну, правда, любовник ей фильдеперсовые чулочки подарит. Да ведь сколько за этот фильдеперс ей издевательств надо вынести. Ведь он её не каким-нибудь обыкновенным способом, а подвергает французской любви».

В-четвёртых, находится в курсе закулисной стороны человеческого бытия: «Подумать только: 40 копеек из двух блюд, а они оба эти блюда и пятиалтынного не стоят, потому что остальные 25 копеек завхоз уворовал».

В-пятых, умеет читать — научился по вывескам, а это не всякому человеку под силу, особенно в стране, ещё не достигшей уровня поголовной грамотности: «Вьюга захлопала из ружья над головой, взметнула громадные буквы полотняного плаката “Возможно ли омоложение?”»

В-шестых, подкован политически. Когда его запирают в ванной перед операцией, пёс горестно думает: «Нет, куда уж, ни на какую волю отсюда не уйдёшь, зачем лгать… Я барский пёс, интеллигентное существо, отведал лучшей жизни. Да и что такое воля? Так, дым, мираж, фикция… Бред этих злосчастных демократов…»

В-седьмых, в-восьмых… Я бы мог немало еще наговорить об этой достопримечательной собачьей личности, но думаю, сказанного пока что достаточно. После операции над Шариком ассистент профессора, всё тот же доктор Борменталь отметит в своем дневнике: «Теперь, проходя по улице, я с тайным ужасом смотрю на встречных псов. Бог их знает, что у них таится в мозгах». Он совершенно прав: чужая душа — космос.

«Дверь через улицу в ярко освещенном магазине хлопнула и из неё показался гражданин», — продолжаю я цитировать поток собачьего сознания. — «Именно гражданин, а не товарищ, и даже — вернее всего, — господин. Ближе — яснее — господин». Уличный пёс непостижимым образом узнаёт профессора Преображенского, причём не только по имени, но и по роду занятий. «Этот тухлой солонины лопать не станет, а если где-нибудь ему её и подадут, поднимет такой скандал, в газеты напишет: меня, Филиппа Филипповича, обкормили». И далее: «А вы сегодня завтракали, вы, величина мирового значения, благодаря мужским половым железам». Именно так — «Филипп Филиппович, вы — величина мирового значения» — в главе VIII назовёт Преображенского доктор Борменталь, уговаривая профессора истребить распоясавшегося Шарикова. Заметим: собака и человек называют профессора Преображенского по имени-отчеству.

Намек МБ недвусмыслен: эскулапа благодаря его опытам каждая собака знает, и, разумеется, будущий Шарик-Шариков далеко не первое живое существо, попавшее под скальпель знаменитого доктора, осуществляющего свои эксперименты «мирового значения». Борменталя собака не знает, называя его не иначе как «тяпнутый», то есть укушенный Шариком во время погрома, устроенного перепуганным псом в квартире профессора, перед тем как доктора взялись лечить ему ошпаренный поваром бок.

3. Благодетель

Ф ить-фить, — посвистал господин, входя в повествование, как и собака, с междометия. Затем он «отломил кусок колбасы, называемой “особая краковская”», бросил псу «и добавил строгим голосом:

Бери! Шарик, Шарик!»

Так происходит наречение пса, хотя, строго говоря, называет его этим именем за несколько минут до профессора «барышня» в «кремовых чулочках», под юбкой которой Шарик благодаря порывам «ведьмы сухой метели» заметил «плохо стиранное кружевное бельишко» — откуда и взялись собачьи разглагольствования о фильдиперсах и французской любви. «Опять Шарик. Окрестили», — думает наш пёс. — «Да называйте как хотите. За такой исключительный ваш поступок». Подманить колбасой двое суток не евшую, ошпаренную и замерзшую скотинку «господину» труда не составляет. «Бок болел нестерпимо, но Шарик временами забывал о нём, поглощенный одной мыслью — как бы не утерять в сутолоке чудесного видения в шубе и чем-нибудь выразить ему любовь и преданность».

 благодетель 1 — Здравия желаю, Филипп Филиппович, — прямо-таки с собачьей преданностью приветствует пришедшего швейцар дома в Обуховском переулке, тем самым отчасти подтвердив для читателя интуицию Шарика (имя-отчество господина названы, род занятий ещё нет) и внушив псине благоговейный трепет перед своим спасителем и проводником в грядущий мир чистоты, сытости, тепла, уюта и… скальпеля.

«Что это за такое лицо, которое может псов с улицы мимо швейцаров вводить в дом жилищного товарищества?» Ведь, по мнению Шарика, швейцар «во много раз опаснее дворника. Совершенно ненавистная порода. Гаже котов. Живодёр в позументе». «Живодёр в позументе» по имени Фёдор «интимно» сообщает Филиппу Филипповичу о вселении «жилтоварищей» «в третью квартиру», а когда «важный песий благотворитель» возмутился, добавляет:

Во все квартиры, Филипп Филиппович, будут вселять, кроме вашей.

Сообщив читателю, кроме этой, ещё одну примечательную для нас подробность: «На мраморной площадке повеяло теплом от труб», — автор начинает повествовать о лингвистических способностях Шарика, сопроводив свой рассказ весьма ехидным замечанием: «Ежели вы проживаете в Москве, и хоть какие-нибудь мозги у вас в голове имеются, вы волей-неволей научитесь грамоте, притом безо всяких курсов». И вообще: «Из сорока тысяч московских псов разве уж какой-нибудь совершенный идиот не сумеет сложить из букв слово “колбаса”». Иными словами, если даже собаки ликвидируют собственную безграмотность самостоятельно, то на кой ликбезы людям, по определению, венцам творения? Большевики, однако, полагали иначе.

Количество явно взято «с потолка». Согласно переписи 1926 года в Москве проживало чуть больше 2-х млн. человек. Стало быть, по версии МБ, на 50 жителей приходился один уличный пёс. Многовато будет, знаете ли. С другой стороны, Гамлет у Шекспира восклицает:

Офелия — моя!

Будь у неё хоть сорок тысяч братьев, —

Моя любовь весомее стократ!

Если так, то четвероногий персонаж повести — это своего рода густопсовый Гамлет среди сорока тысяч грамотных московских собак, беззаветно влюблённых в краковскую колбасу. И, подобно Гамлету, пёс напорется в лихой час на холодное оружие.

Букву «ф» — «пузатую двубокую дрянь, неизвестно что означающую», — Шарику опознать не удаётся, и он, не доверяя самому себе, едва не принимает слово «профессор» на дверной табличке своего благодетеля за слово «пролетарий», но вовремя приходит в себя. «Он поднял нос кверху, ещё раз обнюхал шубу» Филиппа Филипповича «и уверенно подумал: “Нет, здесь пролетарием не пахнет. Учёное слово, а бог его знает — что оно значит”». Весьма скоро он об этом узнает, но свежее знание не принесёт ему никакой собачьей радости. Скорее наоборот.

Зина, — скомандовал господин, — в смотровую его сейчас же и мне халат.

И тут началось! Напуганный пёс устраивает в квартире профессора содом и гоморру вместе взятые, но превосходящие силы противника всё-таки одолевают и усыпляют животное — для его же, впрочем, пользы: «Когда он воскрес, у него легонько кружилась голова и чуть-чуть тошнило в животе, бока же как будто не было, бок сладостно молчал».

От Севильи до Гренады… в тихом сумраке ночей, — запел над ним рассеянный и фальшивый голос.

Р-раздаются серенады, раздаётся стук мечей! Ты зачем, бродяга, доктора укусил? А? Зачем стекло разбил? А?

А далее профессор будет напевать эти строки из «Серенады Дон Жуана» А. К. Толстого на музыку П. И. Чайковского на протяжении всей повести, перемежая этот мотив другим: «К берегам священным Нила», — из оперы Д. Верди «Аида», отчасти известной, как показал автор, и псу. Причём никого — а Филипп Филиппович будет извлекать из себя сии звуки всё тем же «рассеянным и фальшивым голосом» даже при посторонних, — никого это не будет раздражать. Зато когда Шарик, ставший «мосье Шариковым», примется виртуозно наяривать на балалайке «Светит месяц» — вплоть до того, что профессор непроизвольно начнёт подпевать, — то господина Преображенского музыкальные упражнения созданного им «человека маленького роста и несимпатичной наружности» начнут бесить несказанно, вплоть до головной боли.

Как это вам удалось, Филипп Филиппович, подманить такого ? — спросил приятный мужской голос.

Вопрос Борменталя дает профессору повод разразиться небольшой речью, в которой моральный аспект, приправленный назидательностью, свойственной пожилому человеку и педагогу, запросто сочетается с нападками на существовавшую в те годы власть коммунистов-большевиков.

Лаской-с. Единственным способом, который возможен в обращении с живым существом. Террором ничего поделать нельзя с животным, на какой бы ступени развития оно ни стояло. … Они напрасно думают, что террор им поможет. Нет-с, нет-с, не поможет, какой бы он ни был: белый, красный и даже коричневый! Террор совершенно парализует нервную систему.

Поразительная вещь: под определение профессора — животное, «на какой бы ступени развития оно ни стояло», — подпадает и человек, поскольку именно людей обычно подвергают террору, тогда как террор по отношению к животным называется несколько иначе: скажем, истреблением или уничтожением популяции. Забегая вперёд, отмечу: может быть, именно поэтому, убивая в конце повести «товарища Полиграфа Полиграфовича Шарикова… состоящего заведующим подотделом очистки города Москвы от бродячих животных», рафинированные интеллигенты Преображенский и Борменталь не слишком угрызаются совестью, ведь дли них он не более чем животное, по словам профессора, «неожиданно явившееся существо, лабораторное». Или, как говорит Борменталь, намеревающийся «накормить» Шарикова «мышьяком»:

Ведь в конце концов — это ваше собственное экспериментальное существо.

Собственное — отлично сказано! «Человек, полученный при лабораторном опыте путём операции на головном мозгу», — собственность профессора, поэтому доктор имеет право делать с ним всё, что угодно, вплоть до убийства? По-видимому, так. Для Преображенского смерть «лабораторного существа» — дело обыденное. Говорит же он до опыта над Шариком:

Ничего делать сегодня не будем. Во-первых, кролик издох, а во-вторых, сегодня в Большом — «Аида». А я давно не слышал. Люблю…

«Кролик издох» — не справлять же по нему поминки, — а профессор как человек высокой культуры обожает культурно отдыхать.

С другой стороны, возможно, профессиональные навыки и представления Преображенского несколько доминируют в его сознании, так что он склонен непроизвольно переносить их в сферу социального общения. Запомним, однако, пассаж о ласке и посмотрим по ходу изложения, каким образом сочетается практика отношений профессора с людьми с его же теоретически «ласковыми» выкладками.

МБ устами Преображенского говорит о «белом, красном и даже коричневом» терроре. Первые два автор наблюдал непосредственно в эпоху революций и гражданской войны, а о коричневом, очевидно, знает из прессы, ведь штурмовые отряды (нем. Sturmabteilung) «коричневорубашечников», нацистские военизированные подразделения, были созданы в Германии ещё в 1921 году.

Когда пёс, улучив момент, всё-таки «разъясняет» сову плюс разрывает профессорские калоши и разбивает портрет доктора Мечникова, Зина предлагает:

Его, Филипп Филиппович, нужно хлыстом отодрать хоть один раз, — профессор разволновался, сказав:

Никого драть нельзя… запомни это раз навсегда. На человека и на животное можно действовать только внушением.

И скальпелем, добавим мы, опять же забегая вперёд.

Есть ещё один авторский намёк, предвосхищающий переход пса из мира животных в мир людей. На приеме у Преображенского, глядя на типа, на голове которого «росли совершенно зелёные волосы», Шарик мысленно поражается: «Господи Исусе… вот так фрукт!» А во время потопа, чуть позже устроенного Шариковым в квартире профессора, туда через кухню «просачивается» бабуся, которой:

Говорящую собачку любопытно поглядеть.

«Старуха указательным и большим пальцем обтерла запавший рот, припухшими и колючими глазами окинула кухню и произнесла с любопытством:

О, господи Иисусе!»

Никто из персонажей повести больше Спасителя не поминает, разве только те, кто ещё не подвергся разрушительной, по мнению автора, атаке высокообразованных экспериментаторов — неважно, идеологической или научно-исследовательской.

4. Пациенты Преображенского

Ф ить, фить. Ну, ничего, ничего, — успокоил подвергнутого лечению пса Преображенский. — Идём принимать.

Идём, говорим мы вслед за профессором, пока еще не понимая, кого или что принимать и зачем. Реплика «тяпнутого» — «Прежний» — дела не проясняет, и читатель вместе с псом готов подумать: «Нет, это не лечебница, куда-то в другое место я попал». Ошибается собака, ошибается и читатель. Это оказалась как раз лечебница, но со странными пациентами. Взять хотя бы первого, то есть «прежнего». «На борту» его «великолепнейшего пиджака, как глаз, торчал драгоценный камень». Когда на требование доктора разоблачиться он «снял полосатые брюки», «под ними оказались невиданные никогда кальсоны. Они были кремового цвета, с вышитыми на них шёлковыми чёрными кошками и пахли духами». В ответ на неизбежное профессорское «Много крови, много песен…» — а крови уже пролито и будет пролито в избытке — из той же «серенады Дон Жуана», культурный субъект подпевает:

 пациенты преображенского 1 — «Я же той, что всех прелестней!..» — «дребезжащим, как сковорода, голосом». А в том, что «из кармана брюк вошедший роняет на ковер маленький конвертик, на котором была изображена красавица с распущенными волосами», ничего страшного не находит даже господин профессор, призвав только пациента не злоупотреблять — теми, вероятно, действиями, каковые тот как раз и производил 25 лет назад в районе парижской улицы Мира. Впрочем, «субъект подпрыгнул, наклонился, подобрал» красавицу «и густо покраснел». Ещё бы не покраснеть! В его явно почтенном возрасте иные люди о душе думают, а не предаются юношеским порокам при помощи порнографических открыток, в чём он, не краснея, признаётся своему не менее почтенному доктору:

Верите ли, профессор, каждую ночь обнажённые девушки стаями.

Затем он «отсчитал Филиппу Филипповичу пачку белых денег» (белые деньги — советские червонцы) и, нежно пожав «ему обе руки», «сладостно хихикнул и пропал».

Следом возникает взволнованная дама «в лихо заломленной набок шляпе и со сверкающим колье на вялой и жёваной шее», и «странные чёрные мешки висели у неё под глазами, а щеки были кукольно-румяного цвета».

(На момент написания повести МБ было 34 года. В таком возрасте представить себя стариком решительно невозможно. Зато можно язвительно заметить о пожилой женщине, что у неё «вялая и жёваная шея». И. Ильфу было 30 лет, Е. Петрову — 25, когда они хлёстко написали в «Двенадцати стульях» о постаревшей любовнице Кисы Воробьянинова Елене Боур, что она «зевнула, показав пасть пятидесятилетней женщины». Д. Кедрин пошёл ещё дальше, написав в 1933 году:

И вот они — вечная песенка жалоб,

Сонливость, да втёртый в морщины желток,

Да косо, по-волчьи свисающий на лоб,

Скупой, грязноватый, седой завиток.

И это о собственной матери! Поэту тогда было 26 лет.)

Дама пытается ввести доктора в заблуждение относительно своего возраста, но сурово выводится профессором на свежую воду. Несчастная женщина сообщает доктору причину своих печалей. Оказывается, она безумно любит некоего Морица, между тем «он карточный шулер, это знает вся Москва. Он не может пропустить ни одной гнусной модистки. Ведь он так дьявольски молод». А когда она опять же по требованию профессора, не церемонящегося даже с дамами, принимается «снимать штаны», пёс «совершенно затуманился и всё в голове у него пошло кверху ногами. “Ну вас к черту, — мутно подумал он, положив голову на лапы и задремав от стыда, — и стараться не буду понять, что это за штука — все равно не пойму”». Читатель тоже не совсем понимает, но смутно начинает кое о чём догадываться, когда профессор заявляет:

Я вам, сударыня, вставляю яичники обезьяны.

Изумлённая сударыня соглашается на обезьяну, договаривается с профессором об операции, причём по её просьбе и за 50 червонцев профессор будет оперировать лично, и, наконец, опять «колыхнулась шляпа с перьями» — но уже в обратном направлении.

А в прямом — вторгается «лысая, как тарелка, голова» следующего пациента и обнимает Филиппа Филипповича. Тут начинается вообще нечто экстраординарное. Судя по всему, некий «взволнованный голос» уговаривает профессора ни много ни мало как сделать аборт 14-летней девочке. А тот пытается как-то усовестить просителя, видимо, из смущения обращаясь к нему во множественном числе:

Господа… нельзя же так. Нужно сдерживать себя.

Нашёл кого воспитывать! А на возражение пришедшего:

Вы понимаете, огласка погубит меня. На днях я должен получить заграничную командировку, — доктор натурально «включает дурочку»:

Да ведь я же не юрист, голубчик… Ну, подождите два года и женитесь на ней.

Ну, так ведь к нему и пришли не как к юристу.

Женат я, профессор.

Ах, господа, господа!

Доподлинно неизвестно, соглашается ли Преображенский на предложенную ему гнусность, но, исходя из контекста СС, можно с большой долей уверенности сказать: да, соглашается. Высокопоставленный педофил приходит к профессору не случайно, а скорей всего по наводке осведомлённых господ; доктор — блестящий профессионал и к тому же лицо частное, стало быть, всё будет сделано превосходно и шито-крыто; да и прецедент пахнет отнюдь не жалкими 50-ю червонцами предыдущей дамы, а куда более крупной суммой — дельце-то ведь незаконное.

Приём продолжается: «Двери открывались, сменялись лица, гремели инструменты в шкафе, и Филипп Филиппович работал, не покладая рук». А в результате: «“Похабная квартирка”, — думал пёс». Если, заглянув в конец повести, размыслить над тем, как обошлись с ним самим, то можно сказать: предчувствия его не обманывают.

5. Непрошенные гости

В ечером того же дня к профессору наведается совсем иная публика. «Их было сразу четверо. Все молодые люди и все одеты очень скромно». Филипп Филиппович «стоял у письменного стола и смотрел на вошедших, как полководец на врагов. Ноздри его ястребиного носа раздувались». Общается он с новыми посетителями качественно иначе, чем со своими пациентами.

Перебивает, не давая людям слова сказать.

Мы к вам, профессор… вот по какому делу… — заговорил человек, впоследствии оказавшийся Швондером.

Вы, господа, напрасно ходите без калош в такую погоду… во-первых, вы простудитесь, а, во-вторых, вы наследили мне на коврах, а все ковры у меня персидские, — увещевает воспитаннейший господин тех, у кого нет не только персидских ковров, но даже калош.

Унижает вошедшего «блондина в папахе».

 непрошенные гости 1 — Вас, милостивый государь, прошу снять ваш головной убор, — внушительно сказал Филипп Филиппович.

В ответ на попытку Швондера изложить суть дела напрочь игнорирует говорящего:

Боже, пропал калабуховский дом… что же теперь будет с паровым отоплением?

Вы издеваетесь, профессор Преображенский?

Вне всякого сомнения — издевается, глумится, куражится.

Требует разъяснить ему цель посещения:

По какому делу вы пришли ко мне? Говорите как можно скорее, я сейчас иду обедать, — а сам только затягивает разговор.

Наконец, вызывает ответную реакцию, поскольку следующую реплику Швондер произносит уже «с ненавистью»:

Мы, управление дома… пришли к вам после общего собрания жильцов нашего дома, на котором стоял вопрос об уплотнении квартир дома…

Здесь интеллигентнейший профессор указывает «пришельцам» на неграмотное построение фразы.

Кто на ком стоял? — крикнул Филипп Филиппович, — потрудитесь излагать ваши мысли яснее.

Вопрос стоял об уплотнении.

Довольно! Я понял! Вам известно, что постановлением 12 сего августа моя квартира освобождена от каких бы то ни было уплотнений и переселений?

Швондер в курсе, но пытается урезонить Преображенского:

Общее собрание просит вас добровольно, в порядке трудовой дисциплины, отказаться от столовой. … И от смотровой также.

Взбешённый доктор звонит своему высокопоставленному советскому покровителю Петру Александровичу и доносит до него сложившуюся ситуацию следующим образом:

Сейчас ко мне вошли четверо, из них одна женщина, переодетая мужчиной, и двое вооружённых револьверами и терроризировали меня в квартире с целью отнять часть её.

Совработник, судя по разговору, не шибко верит эскулапу, получившему в своё время железную «охранную грамоту», на что тот разражается следующим пассажем:

Извините… У меня нет возможности повторить всё, что они говорили. Я не охотник до бессмыслиц.

Если у вошедших и есть оружие (автор ничего о нем не говорит), то они профессору револьверами не угрожают, разве что «взволнованный Швондер» обещает «подать жалобу в высшие инстанции». Никто Преображенского не терроризирует и не собирается отнимать часть квартиры. Ему всего-навсего предлагают — по собственной воле — отказаться от пары комнат. Иными словами, ничего особенного не происходит. Доктор вполне мог своими силами отбиться от визитёров, однако он предпочитает подлить масла в огонь. При этом профессор начинает и заканчивает свою «апелляцию» чем-то вроде откровенного шантажа:

Петр Александрович, ваша операция отменяется. … Равно, как и все остальные операции. Вот почему: я прекращаю работу в Москве и вообще в России… Они… поставили меня в необходимость оперировать вас там, где я до сих пор резал кроликов. В таких условиях я не только не могу, но и не имею права работать. Поэтому я прекращаю деятельность, закрываю квартиру и уезжаю в Сочи. Ключи могу передать Швондеру. Пусть он оперирует.

Подобного фортеля не ожидает даже видавший виды председатель домкома:

Позвольте, профессор… вы извратили наши слова.

Попрошу вас не употреблять таких выражений, — срезает его Преображенский и передаёт трубку с Петром Александровичем на проводе.

Швондер получает крепкую нахлобучку от высоко сидящего начальства и, сгорая от стыда, произносит:

Это какой-то позор!

«Как оплевал! Ну и парень!» — восхищается пёс.

Пытаясь сохранить хоть какое-то лицо, «женщина, переодетая мужчиной», «как заведующий культотделом дома…» (- За-ве-дующая, — тут же поправляет её образованнейший Филипп Филиппович) предлагает ему «взять несколько журналов в пользу детей Германии. По полтиннику штука». Профессор не берёт. Детям Германии он сочувствует (это неправда), денег ему не жалко (это правда), но…

Почему же вы отказываетесь?

Не хочу.

Знаете ли, профессор, — заговорила девушка, тяжело вздохнув, — … вас следовало бы арестовать.

А за что? — с любопытством спросил Филипп Филиппович.

Вы ненавистник пролетариата! — гордо сказала женщина.

Да, я не люблю пролетариата, — печально согласился Филипп Филиппович.

Униженная и оскорблённая четвёрка в горестном молчании удаляется, исполненный благоговейного восторга «Пёс встал на задние лапы и сотворил перед Филиппом Филипповичем какой-то намаз», после чего «ненавистник пролетариата» в прекрасном расположении духа отправляется обедать. А напрасно он так запросто и снисходительно оскорбляет и унижает «прелестный», по его словам, «домком». Некоторое время спустя это ему аукается, например, в разговоре с тем же Швондером.

Вот что, э… нет ли у вас в доме свободной комнаты? Я согласен её купить.

Жёлтенькие искры появились в Швондера.

Нет, профессор, к величайшему сожалению. И не предвидится.

Так-то вот. Не следует настраивать против себя людей, могущих доставить тебе неприятности, несмотря на все твои «охранные грамоты». Ведь если бы профессор не вёл себя со Швондером столь высокомерно и нагло, возможно, тот не стал бы впоследствии и сам писать доносы на Преображенского, и помогать в этом гнусном деле Шарикову.

Чем провинился перед профессором пролетариат, мы ещё поговорим, а пока следует остановиться на пресловутом уплотнении. Как ни банально это звучит, но пролетарская революция в России делалась вовсе не в интересах «потустороннего класса» (Н. Эрдман. Самоубийца).

По крайней мере, на первых порах новая власть содействовала угнетённым, стимулировав исход трудящихся из хижин во «дворцы». Рабочие в массе своей жили в казармах, мало чем отличавшихся от бараков грядущего ГУЛАГа, ютились в подвалах и полуподвалах, снимали углы и пр. Была, конечно, рабочая элита, высококвалифицированные трудящиеся, зарабатывающие не хуже инженеров. Были заводчики-оригиналы вроде А. И. Путилова, здоровавшегося с работягами за руку, организовывавшего для них школы, больницы, лавки с дешёвыми товарами, но в целом рабочий класс жил по-скотски и радостно принялся уплотнять «буржуев». Ничего хорошего господам, проживающим в шикарных многокомнатных квартирах, уплотнение не сулило. Мирное сосуществование образованного и утончённого класса с грубым, сквернословящим, пьющим, не знающим правил приличия чёрным людом, подогретым лозунгами типа «Грабь награбленное!», было практически исключено. Как утверждает Википедия, «Вселение рабочих в квартиры интеллигенции неизбежно приводило к конфликтам. Так, жилищные подотделы были завалены жалобами жильцов на то, что “подселенцы” ломали мебель, двери, перегородки, дубовые паркетные полы, сжигая их в печах». Мнение меньшинства, однако, почти не принималось во внимание, поскольку переселение в нормальное жильё соответствовало интересам большинства, а отапливать помещение при отсутствии парового отопления как-то надо было.

По поводу уплотнения издавались законы и выносились постановления, к каковым я отсылаю любителей давным-давно опубликованных первоисточников. Приведу только одну весьма характерную и не совсем внятную, на мой взгляд, цитату из брошюры В. И. Ленина «Удержат ли большевики государственную власть?», опубликованную в октябре 1917 года, за несколько дней до переворота 25 октября (7 ноября) того же года (В. И. Ленин. ПСС. Т. 34): «Пролетарскому государству надо принудительно вселить крайне нуждающуюся семью в квартиру богатого человека. Наш отряд рабочей милиции состоит, допустим, из 15 человек: два матроса, два солдата, два сознательных рабочих (из которых пусть только один является членом нашей партии или сочувствующим ей), затем 1 интеллигент и 8 человек из трудящейся бедноты, непременно не менее 5 женщин, прислуги, чернорабочих и т. п. Отряд является в квартиру богатого, осматривает её, находит 5 комнат на двоих мужчин и двух женщин». Спустя буквально несколько дней после публикации теория вождя стала практикой и вовсе не такой благостной и безоблачной, как ему представлялось, породив массу злоупотреблений и преступлений. Впрочем, ему было всё равно, поскольку «революцию не делают в белых перчатках».

Так в крупных российских городах, прежде всего в Москве и Петрограде, появляются коммунальные квартиры. Те самые коммуналки, где на «38 комнаток всего одна уборная» (В. Высоцкий. Баллада о детстве) и которые принято проклинать как безусловное зло, в своё время были подлинным благом для десятков тысяч рабочих и рабочих семей. «Буржуазному элементу» в ту пору было не до жиру, быть бы живу. Возможно, к декабрю 1925 года, о котором идёт речь в повести, уплотнять было уже практически некого, ибо, как скажет в дальнейшем Шариков, «господа все в Париже»: туземные французские и отнюдь не по своей воле понаехавшие русские. Тем не менее поверим автору на слово и посмотрим, что там и как на обеде у профессора Преображенского.

6. Кулинарная полемика

А за обедом у Филиппа Филиппович происходит полемика МБ с… А. П. Чеховым (далее АЧ).

Речи профессора — это прямой ответ секретарю съезда Ивану Гурьичу Жилину из чеховской «Сирены». И не просто ответ, а резкое, жёсткое и, я бы даже сказал, гневное возражение. Преображенский как персонаж полемизирует с Жилиным, МБ как писатель и гражданин — с АЧ.

Жилин говорит:

Ну-с, а закусить, душа моя Григорий Саввич, тоже нужно умеючи. Надо знать, чем закусывать.

Преображенский ему вторит, переходя от частного тезиса о правильном закусывании к общему — о правильном питании:

Еда, Иван Арнольдович, штука хитрая. Есть нужно уметь, и, представьте себе, большинство людей вовсе этого не умеет. Нужно не только знать, что съесть, но и когда и как.

Булгаковский герой, прошу заметить, вслед за чеховским в разговоре о еде обращается к персонажу, называемому по имени и отчеству. Только Преображенский рассуждает во время обеда, а Жилин — до.

Самая лучшая закуска, ежели желаете знать, селёдка, — говорит Жилин. — Съели вы её кусочек с лучком и с горчичным соусом, сейчас же, благодетель мой, пока ещё чувствуете в животе искры, кушайте икру саму по себе или, ежели желаете, с лимончиком, потом простой редьки с солью, потом опять селёдки, но всего лучше, благодетель, рыжики солёные, ежели их изрезать мелко, как икру, и, понимаете ли, с луком, с прованским маслом… объедение!

 кулинарная полемика 1 Жилину возражает Преображенский, заставивший Борменталя закусить рюмку водки чем-то похожим «на маленький тёмный хлебик»:

Заметьте, Иван Арнольдович: холодными закусками и супом закусывают только не дорезанные большевиками помещики. Мало-мальски уважающий себя человек оперирует закусками горячими. А из горячих московских закусок — это первая. Когда-то их великолепно приготовляли в Славянском Базаре.

Селёдка, икра, редька, рыжики солёные… Секретарь съезда как раз таки «оперирует» закусками холодными и получает время спустя недвусмысленный отлуп от профессора медицины. Почему Преображенский, сам тоже из недорезанных, так пренебрежительно, с употреблением «революцьонной» лексики, отзывается о собратьях по классу, непонятно. Может, МБ тем самым пеняет АЧ, положившему жизнь на описание разного рода русских «вырожденцев», на то, какими слабыми, ничтожными, неспособными на сопротивление те оказались в лихую годину? А может быть, на то, что именно «недорезанные» и выпестовали будущих Шариковых? Или проглядели их появление?

Когда вы входите в дом, — смакует Жилин, — то стол уже должен быть накрыт, а когда сядете, сейчас салфетку за галстук и не спеша тянетесь к графинчику с водочкой. Да её, мамочку, наливаете не в рюмку, а в какой-нибудь допотопный дедовский стаканчик из серебра или в этакий пузатенький с надписью «его же и монаси приемлют», и выпиваете не сразу, а сначала вздохнёте, руки потрёте, равнодушно на потолок поглядите, потом этак не спеша, поднесёте её, водочку-то, к губам и — тотчас же у вас из желудка по всему телу искры…

Преображенский и водку пьёт иначе, чем Жилин, без всяких там пищеварительных моментов предвкушения и оттягивания удовольствия, а именно: «Филипп Филиппович… вышвырнул одним комком содержимое рюмки себе в горло». «Вышвыривает» Преображенский именно из рюмки, а не из стаканчика с надписью «его же и монаси приемлют», как советует Жилин, восставая против рюмок. Иные времена — иная посуда. Не до «дедовского допотопного серебра», возможно, уже реквизированного или проданного ради куска хлеба. Впрочем, свой «мировой закусон» профессор медицины, имеющий серьёзного покровителя в советских органах, подцепляет на «лапчатую серебряную вилку», стало быть, реквизиция «недорезанному» пока не грозит.

Секретарь у АЧ упоминает, кстати, и горячие закуски: налимью печёнку (возможно, её подавали и холодной), душоные белые грибы (это то же самое, что и тушёные, только душоные) и кулебяку.

Ну-с, перед кулебякой выпить, — продолжал секретарь вполголоса… — Кулебяка должна быть аппетитная, бесстыдная, во всей своей наготе, чтоб соблазн был. Подмигнёшь на неё глазом, отрежешь этакий кусище и пальцами над ней пошевелишь вот этак, от избытка чувств. Станешь её есть, а с неё масло, как слезы, начинка жирная, сочная, с яйцами, с потрохами, с луком…

У МБ ничего не говорится о второй рюмке, но ведь не мог же русский человек за обедом обойтись всего лишь одной. Не мог. Надо полагать, не обошлись и Преображенский с Борменталем. «Вторительно» они закусывали… супом вопреки заклинаниям профессора: «3асим от тарелок подымался пахнущий раками пар». Кстати и замечание о порозовевшем «от супа и вина» Борментале, «тяпнутом» Шариком накануне.

Суп остался вне писательской компетенции МБ, а у АЧ секретарь и по поводу супов разливается «как поющий соловей», не слышащий «ничего, кроме собственного голоса»:

Щи должны быть горячие, огневые. Но лучше всего, благодетель мой, борщок из свёклы на хохлацкий манер, с ветчинкой и с сосисками. К нему подаются сметана и свежая петрушечка с укропцем. Великолепно также рассольник из потрохов и молоденьких почек, а ежели любите суп, то из супов наилучший, который засыпается кореньями и зеленями: морковкой, спаржей, цветной капустой и всякой тому подобной юриспруденцией.

Жилин и Преображенский сходятся ещё в одном вопросе. Секретарь съезда советует:

  • Ежели, положим, вы едете с охоты домой и желаете с аппетитом пообедать, то никогда не нужно думать об умном;
  • умное да учёное всегда аппетит отшибает. Сами изволите знать, философы и учёные насчёт еды самые последние люди и хуже их, извините, не едят даже свиньи

Если вы заботитесь о своём пищеварении, вот добрый совет — не говорите за обедом о большевизме и о медицине.

Большевизм и медицина как раз входят в разряд «умных да учёных» тем, начисто «отшибающих аппетит».

По поводу газет, однако, наши герои высказывают сугубо противоположные мнения.

Этак ложитесь на спинку, животиком вверх, и берите газетку в руки. Когда глаза слипаются и во всем теле дремота стоит, приятно читать про политику: там, глядишь, Австрия сплоховала, там Франция кому-нибудь не потрафила, там папа римский наперекор пошёл — читаешь, оно и приятно.

Преображенский:

И, боже вас сохрани, не читайте до обеда советских газет. … Я произвёл тридцать наблюдений у себя в клинике. И что же вы думаете? Пациенты, не читающие газет, чувствовали себя превосходно. Те же, которых я специально заставлял читать «Правду», теряли в весе. … Мало этого. Пониженные коленные рефлексы, скверный аппетит, угнетённое состояние духа.

Послеобеденный досуг и у АЧ, и у МБ — сигарный. У первого — под запеканочку:

Домашняя самоделковая запеканочка лучше всякого шампанского. После первой же рюмки всю вашу душу охватывает обоняние, этакий мираж, и кажется вам, что вы не в кресле у себя дома, а где-нибудь в Австралии, на каком-нибудь мягчайшем страусе…

У второго — под Сен-Жюльен — «приличное вино», которого «теперь нету», или под что-нибудь другое, о чем не говорится (ликёров профессор не любит).

Чеховского героя после обеда охватывает дрёма, как Шарикова: «Странное ощущение, — думал он (Шариков — Ю. Л.), захлопывая отяжелевшие веки, — глаза бы мои не смотрели ни на какую пищу». Перед этим «Псу достался бледный и толстый кусок осетрины, которая ему не понравилась, а непосредственно за этим ломоть окровавленного ростбифа». То же самое, надо полагать, употребляют и Преображенский с Борменталем, а значит, перечень и распорядок блюд у МБ практически совпадают с чеховскими, только у АП рыбная и мясная перемены расписаны живыми, сочными, аппетитными, гастрономически выверенными красками:

  • Как только скушали борщок или суп, сейчас же велите подавать рыбное, благодетель. Из рыб безгласных самая лучшая — это жареный карась в сметане;
  • только, чтобы он не пах тиной и имел тонкость, нужно продержать его живого в молоке целые сутки. … Хорош также судак или карпий с подливкой из помидоров и грибков. Но рыбой не насытишься, Степан Францыч;
  • это еда несущественная, главное в обеде не рыба, не соусы, а жаркое.

После обеда Жилин, прямо как Манилов, думает о всяческой дребедени:

Будто вы генералиссимус или женаты на первейшей красавице в мире, и будто эта красавица плавает целый день перед вашими окнами в этаком бассейне с золотыми рыбками. Она плавает, а вы ей: «Душенька, иди поцелуй меня!»

Преображенский — пространно рассуждает о мировой революции и диктатуре пролетариата (об этом позже).

АЧ устами Жилина скептически отзывается о врачах и имеет на то полное право, ибо сам доктор:

Катар желудка доктора выдумали! Больше от вольнодумства да от гордости бывает эта болезнь. Вы не обращайте внимания. Положим, вам кушать не хочется или тошно, а вы не обращайте внимания и кушайте себе. Ежели, положим, подадут к жаркому парочку дупелей, да ежели прибавить к этому куропаточку или парочку перепёлочек жирненьких, то тут про всякий катар забудете, честное благородное слово.

МБ, тоже доктор, делает врачей вершителями судьбы человеческой, наделяет их свойствами и качествами демиурга и пророков.

7. Сытый голодного не разумеет

«Э тот ест обильно и не ворует, этот не станет пинать ногой, но и сам никого не боится, а не боится потому, что вечно сыт», — так в самом начале повести аттестует безымянный на ту пору пёс приближающегося к нему господина. Интуиция собаки подтверждается и в этом случае. Стол у профессора богатый, изысканный, кстати говоря, не без холодных закусок. «На разрисованных райскими цветами тарелках с чёрной широкой каймой лежала тонкими ломтиками нарезанная сёмга, маринованные угри. На тяжёлой доске кусок сыра со слезой, и в серебряной кадушке, обложенной снегом, — икра. Меж тарелками несколько тоненьких рюмочек и три хрустальных графинчика с разноцветными водками». А тут ещё «Зина внесла серебряное крытое блюдо, в котором что-то ворчало. Запах от блюда шёл такой, что рот пса немедленно наполнился жидкой слюной. «Сады Семирамиды!» — подумал он и застучал по паркету хвостом, как палкой».

Сюда их, — хищно скомандовал Филипп Филиппович… — Доктор Борменталь, умоляю вас, мгновенно эту штучку, и если вы скажете, что это… Я ваш кровный враг на всю жизнь.

жареные мозги дымились на чёрном хлебе

Если вы заботитесь о своём пищеварении, — ораторствует доктор, хлебая раковый супчик, — мой добрый совет — не говорите за обедом о большевизме и о медицине, — а сам между тем без умолку говорит именно о большевиках, большевистской власти и обо всём медицинском.

Послеобеденные рассуждения профессора под сигару и «Сен-Жюльен — приличное вино… но только ведь теперь же его нету» придётся комментировать едва ли не пословно, но делать нечего, ведь его «словеса огненные» не только выявляют отношение Преображенского к окружающей действительности, но и раскрывают его внутренний мир. Филиппики Филиппа Филипповича начинаются после того как «Глухой, смягчённый потолками и коврами, хорал донёсся откуда-то сверху и сбоку». Узнав от своей прислуги Зины о том, что жилтоварищи «опять общее собрание сделали», — профессор начинает кричать.

Он вообще постоянно кричит (и чертыхается) на всём протяжении повести, даже в ситуациях, не требующих крика. Больше него не кричит (и не чертыхается) в СС никто. Дотошный читатель может это проверить сам. На сей раз Преображенский восклицает:

Пропал калабуховский дом. … Вначале каждый вечер пение, затем в сортирах замёрзнут трубы, потом лопнет котёл в паровом отоплении и так далее.

Больше всего доктора беспокоит отопление. В самом деле — кому охота мёрзнуть в собственной 7-комнатной квартире. Чуть ниже он скажет:

Я не говорю уже о паровом отоплении. Не говорю. Пусть: раз социальная революция — не нужно топить.

Поэтому давайте внесём ясность в данный вопрос. В самом начале моих заметок, когда профессор приводит в дом пса, я обратил внимание читателей на фразу «На мраморной площадке повеяло теплом от труб». Значит, тогда с паровым отоплением было всё в порядке. После разглагольствований профессора о разрухе, о чём мы с вами ещё потолкуем, автор не без иронии замечает: «Видно, уж не так страшна разруха. Невзирая на неё, дважды в день серые гармоники под подоконником наливались жаром, и тепло волнами расходилось по всей квартире». Это замечание напрочь опровергает сказанное Преображенским. Хорошо. Допустим, он говорит на основании чужого опыта. У него есть телефон, он встречается и общается с коллегами, и они могли нагнать на него ужас о своих холодных, нетопленных жилищах. Однако накануне операции над Шариком, когда тот спокойно наблюдает за священнодействиями Преображенского, «Трубы в этот час нагревались до высшей точки. Тепло от них поднималось к потолку, оттуда расходилось по всей комнате». А незадолго до финала МБ констатирует: «Серые гармонии труб играли». То есть на всём протяжении повествования профессор совсем не мёрз. А ведь о себе в послеобеденной беседе с Борменталем он не без гордости говорит так:

Я — человек фактов, человек наблюдения. Я — враг необоснованных гипотез. … Если я что-нибудь говорю, значит, в основе лежит некий факт, из которого я делаю вывод.

Почему же он делает неверные выводы из несуществующих фактов?

С 1903 года я живу в этом доме, — рассуждает доктор. — И вот, в течение этого времени до марта 1917 года не было ни одного случая… чтобы из нашего парадного внизу при общей незапертой двери пропала бы хоть одна пара калош. … В марте 17-го года в один прекрасный день пропали все калоши, в том числе две пары моих. … Спрашивается, — кто их попёр? Я? Не может быть. Буржуй Саблин? (Филипп Филиппович ткнул пальцем в потолок).

Смешно даже предположить. Сахарозаводчик Полозов? (Филипп Филиппович указал вбок).

Ни в коем случае!

Профессор совершенно прав: калоши могли пропасть именно в марте 17-го года, аккурат после февральской революции, когда А. Ф. Керенский, став министром юстиции, по сути дела упразднил прежнее судопроизводство, разогнал судебных деятелей и вместе с политзаключёнными амнистировал уголовников. Урки заполонили улицы Москвы и Петрограда, и никакой управы на них не было. В то время это было известно всем и каждому, включая докторов. Как, впрочем, и то, что пролетарии и люмпен-пролетарии — это не одно и то же.

Но я спрашиваю, — мечет громы и молнии профессор, — почему, когда началась вся эта история, — все стали ходить в грязных калошах и валенках по мраморной лестнице? … Почему пролетарий не может оставить свои калоши внизу, а пачкает мрамор?

Да у него ведь, Филипп Филиппович, и вовсе нет калош, — не без оснований возражает учителю Борменталь.

Несколько часов назад профессор собственноусто пеняет Швондеру и К°, пришедших его «терроризировать»:

Вы, господа, напрасно ходите без калош в такую погоду, — а теперь начисто об этом забывает.

Обличая и негодуя, доктор ставит себя в комическое положение: якобы он двумя парами калош, скраденных у него, окалошил всех безкалошных пролетариев — как Спаситель накормил пятью хлебами и двумя рыбами «около пяти тысяч человек, кроме женщин и детей» (Мат. 14:21).

На это чуть ниже намекает и МБ: «Набравшись сил после сытного обеда, гремел он подобно древнему пророку». Ничего, кроме улыбки, у читателя это вызвать не может.

Почему электричество, которое, дай бог памяти, тухло в течение 20-ти лет два раза, в теперешнее время аккуратно гаснет раз в месяц?

Разруха, Филипп Филиппович, — даёт абсолютно точный ответ Борменталь.

И нарывается на жёсткую отповедь, не обоснованную никакой реальностью.

Нет, — совершенно уверенно возразил Филипп Филиппович, — нет. … Это — мираж, дым, фикция. … Что такое эта ваша разруха? Старуха с клюкой? Ведьма, которая выбила все стёкла, потушила все лампы? Да её вовсе и не существует.

Пассаж про «старуху с клюкой» растолковывает Б. В. Соколов в своей фундаментальной Булгаковской энциклопедии (где почему-то ничего не сказано о «маленьком тёмном хлебике»): «В начале 20-х годов в московской Мастерской коммунистической драматургии была поставлена одноактная пьеса Валерия Язвицкого (1883-1957) «Кто виноват?» («Разруха»), где главным действующим лицом была древняя скрюченная старуха в лохмотьях по имени Разруха, мешающая жить семье пролетария».

Теперь о перебоях с электричеством. Действие СС, как я уже сказал, разворачивается в 1925 году, а за предшествующие 20 лет в России происходят следующие события:

1. , начатая, правда, годом ранее, но завершившаяся поражением России в 1905 году. (Профессор, напомню, живёт в «калабухове» с 1903 года) «Россия затратила на войну 2452 млн рублей, около 500 млн рублей было потеряно в виде отошедшего к Японии имущества». Русская армия потеряла убитыми от 32 до 50 тыс. человек. «Кроме этого, от ран и болезней скончались 17 297 русских… солдат и офицеров» (здесь и далее: данные взяты из Википедии — Ю. Л.).

2. Революция 1905-1907 годов. «Всего с 1901 по 1911 год в ходе революционного террора было убито и ранено около 17 тысяч человек (из них 9 тысяч приходятся непосредственно на период революции 1905-1907 годов).

В 1907 году каждый день в среднем погибало до 18 человек. По данным полиции, только с февраля 1905 года по май 1906 было убито: генерал-губернаторов, губернаторов и градоначальников — 8, вице-губернаторов и советников губернских правлений — 5, полицеймейстеров, уездных начальников и исправников — 21, жандармских офицеров — 8, генералов (строевых) — 4, офицеров (строевых) — 7, приставов и их помощников — 79, околоточных надзирателей — 125, городовых — 346, урядников — 57, стражников — 257, жандармских нижних чинов — 55, агентов охраны — 18, — 85, духовных лиц — 12, сельских властей — 52, землевладельцев — 51, фабрикантов и старших служащих на фабриках — 54, банкиров и крупных торговцев — 29». Власти отвечали арестами, карательными мерами и погромами.

3. Первая мировая война 1914-1918 годов. «Всего за годы войны в армии воюющих стран было мобилизовано более 70 миллионов человек, в том числе 60 миллионов в Европе, из которых погибло от 9 до 10 миллионов. Жертвы гражданского населения оцениваются от 7 до 12 миллионов человек; около 55 млн человек получили ранения. … В результате войны прекратили своё существование четыре империи: Российская, Австро-Венгерская, Османская и Германская». По разным источникам потери русской армии составили: убитыми и пропавшими без вести — от 700 до 1300 тыс. человек; ранеными — от 2700 до 3900 тыс. человек; пленными — от 2000 до 3500 тыс. человек.

4. Февральская революция 1917 года. «Хотя Февральская революция именовалась «бескровной», в действительности это было не так — только в Петрограде и только со стороны восставших в дни свержения старой власти погибло около 300 человек, около 1200 человек были ранены. На Балтийском флоте было убито около ста офицеров. Кровь пролилась во многих местах России. Начало Гражданской войны в России ряд историков отсчитывают от февраля 1917 года».

6. Гражданская война, длившаяся по июль 1923 года. «В ходе Гражданской войны от голода, болезней, террора и в боях погибло (по различным данным) от 8 до 13 млн человек. … Эмигрировало из страны до 2 млн человек. Резко увеличилось число беспризорных детей… По одним данным в 1921 году в России насчитывалось 4,5 млн беспризорников, по другим — в 1922 году было 7 млн беспризорников. Ущерб народному хозяйству составил около 50 млрд золотых руб., промышленное производство упало до 4-20% от уровня 1913. … Сельское производство сократилось на 40%».

Не случайно Дарья Павловна, прогоняя Шарика со своей кухонной территории, вопит:

Вон! … вон, беспризорный карманник! Тебя тут не хватало! Я тебя кочергой!.. — поскольку от беспризорных детей после всех революционных перипетий не было спасения ни «чистой публике», ни уличным торговкам, ни даже нэпмановским лавкам и лабазам.

А великий учёный доктор ни о чём таком не знает, не ведает?! Где же он жил всё это время? За границей? Отнюдь нет. Если он не уехал сам или его не выслали из России на печально известном «философском пароходе», как более двухсот «видных юристов, врачей, экономистов, деятелей кооперации, писателей, журналистов, философов, преподавателей высшей школы, инженеров» (электронная версия Большой российской энциклопедии), стало быть, он принял Советскую власть, стал сотрудничать «с режимом», потому и не вошёл в число людей, которых, по словам Л. Д. Троцкого, «выслали потому, что расстрелять их не было повода, а терпеть было невозможно». И рассуждает профессор именно о 20-х годах, в течение которых в Москве, несмотря ни на какие катаклизмы, электричество «тухло… два раза». Всего два раза — за 20-то лет! Значит, пролетарии, ненавидимые эскулапом, всё-таки работают, трудятся в условиях войн и революций, по 12-14 часов в сутки занимаются «прямым своим делом» — обеспечением его комфортной жизни, проживая при этом в бараках, подвалах и полуподвалах, в глаза не видя ни осетрины, ни ростбифа с кровью, ни ракового супа, ни сёмги, ни маринованных угрей, ни икры, ни сыра со слезой. 20 лет страна буквально ходит ходуном, в Москве и Петрограде едва ли не ежедневно звучат выстрелы, погибают люди, наконец, идёт война, унёсшая миллионы жизней, — а профессор Преображенский сидит в своей скорлупе, изучает медицину, оперирует, преподаёт, пишет научные работы, выстраивает свои медицинские теории, зажав уши, закрыв глаза, отрешившись от окружавшего его хаоса?! Прямо как в стихотворении Б. Пастернака «Про эти стихи»:

В кашне, ладонью заслонясь,

Сквозь фортку крикну детворе:

Какое, милые, у нас

Тысячелетье на дворе?

Или профессор обо всём забыл?

Если я, вместо того, чтобы оперировать каждый вечер, начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха, — продолжает вещать Преображенский. — Если я, входя в уборную, начну, извините за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной начнётся разруха.

Все так, но нельзя же бытовыми или подменять объективные, перечисленные мною выше.

Значит, когда эти баритоны кричат «бей разруху!» — я смеюсь. … Это означает, что каждый из них должен лупить себя по затылку! И вот, когда он вылупит из себя всякие галлюцинации и займётся чисткой сараев — прямым своим делом, — разруха исчезнет сама собой.

Вот оно что! Оказывается, люди, окружающие профессора, пригодны только на то, чтобы заниматься тяжёлым физическим трудом. Это их святая обязанность, поскольку они призваны трудиться на господина Преображенского и таких, как он. «Его слова на сонного пса падали точно глухой подземный гул», — пишет МБ. «Он бы прямо на митингах мог деньги зарабатывать, — мутно мечтал пёс», которому профессор своими речами «все мозги разбил на части, все извилины заплёл» (В. Высоцкий).

«Первоклассный деляга», — делает вывод одурманенная словесами собака.

Двум богам служить нельзя! Невозможно в одно и то же время подметать трамвайные пути и устраивать судьбы каких-то испанских оборванцев! Это никому не удаётся, доктор, и тем более — людям, которые, вообще отстав в развитии от европейцев лет на 200, до сих пор ещё не совсем уверенно застёгивают свои собственные штаны!